Автопортрет. Стихотворения. 1958–2011

Напряг безостановочен работы,

нет роздыху, не сбавить обороты:

и жернова прожорливо скрежещут,

и колесо скрипит, и плицы мерно плещут,

и с желоба язык струи, свисая, блещет

от солнц и лун, сменяющих друг друга,

и мудрая вода бормочет без досуга:

– Замрешь на миг, вовек не отомрешь —

беги, пока бежишь, хотя б и невтерпеж!..

Мне слышен этот голос поневоле,

тварь божия – бодлив я, да комол

и невелик, а все же мукомол

доставшейся мне доли.

    Новосибирск. 1962–1966

    Целиноград.

Мыслечувствия

«Я поделюсь печальной новостью…»

Я поделюсь печальной новостью:

из честности я болен совестью.

Любви к тебе предаться не решился,

вдруг разлюбить и тем предать страшился.

Я мог бы этой честностью гордиться,

но трусости нельзя не устыдиться.

Над горькой размышляю повестью:

как честность обернулась подлостью?..

«Есть печаль – густа, как в сотах мед…»

Есть печаль – густа, как в сотах мед

или плач янтарный сосен жарких,

есть глаза – как первый утлый лед

в колеях, разведших осень в парках.

Горесть, сладость – в сердце про запас

нам, как для зверенышей игривых:

медленно мигнул "павлиний глаз",

ощетинив у щенка загривок.

Но о том, что кончилась игра,

осень объявления расклеит,

и наступит пресная пора,

и волчонок за ночь повзрослеет.

Пусть дождем разбавится печаль —

я утком втянусь в его волокна

и поставлю глаз моих печать

на твои заплаканные окна.

Будет чем твои приправить сны,

если станет вьюга "ю" мусолить, —

ведь, наверно, хватит до весны

вымерзшей на стеклах страстной соли.

«На этом глобусе отвратная погода…»

На этом глобусе отвратная погода,

он отсырел в путине облаков.

Я выжидаю время для похода

в становище безоблачных богов.

Могла бы быть посолнечней планета,

взять на Меркурий, например, билет.

Ничем не омрачается там лето,

но без тебя нигде мне света нет.

«Уже однажды был я слеп…»

Из глубины…

    (Псалом 129)

Уже однажды был я слеп:

слепые слезы мочат хлеб,

и хлеб тот рот слепой жует,

и дрожь слепые пальцы бьет…

Начало первое даря,

пришло плечо поводыря —

вело на трепетный огонь

мою озябшую ладонь.

Но ты, придя, не умолчала,

что есть еще губам начало:

твоим я научался телом,

ваял его я в сердце – целым,

сиятельным, объятным, милым,

и знал – оно должно быть миром.