Собрание ощущений

Мама, без памяти любившая отца и лишенная возможности даже оплакать его тело, из нежной интеллигентной женщины превратилась в полоумную старуху Гудулу. Спустя полгода после смерти мужа она сгорела от рака, словно пораженная ядовитой стрелой. Ее когда-то мягкие каштановые волосы превратились в седые космы, которые влажными патлами падали на лицо. Сухие пальцы то и дело сжимали простыню, перенося туда нестерпимую боль всего тела. Каждый день Лика молча садилась рядом с мамой и только и делала, что монотонно, но в то же время мягко и участливо гладила ее руки и лоб.

Не было слышно просьб. Не было даже стонов. Лишь иногда едва шевелились спекшиеся губы: мама молилась.

Слава Богу, все медицинские манипуляции совершали медсестры. Тогда Лика еще не задумывалась, что великая сила денег уберегала ее от страшной и истощающей необходимости быть сиделкой.

Девушка понимала, что скоро ее опять лишат самого дорого. Отрубят второе крыло. И в память о самых главных в жизни людях останется только черно-лаковое пианино, да огромный, звонко-пустой, на века построенный дом.

«Мама, я знаю, ты слышишь меня, – говорила она про себя, прогуливаясь мимо серого озера с флегматичными утками, – Мне очень тебя не хватает. Твоего мягкого взгляда, ласкового и такого теплого объятия, запаха твоей малиновой шали, которую ты любила накидывать на террасе тихим вечером, твоего певучего голоса. Не хватает твоих прикосновений…».

За неделю до ухода больной стало легче, она даже принялась шутить и взяла с Лики слово, что та непременно будет поступать в консерваторию.

Лика не верила своим глазам: мама ожила! Такая вот улыбка смерти.

– Ликуша, солнышко, ты у меня самая лучшая, – мама погладила Лику дрожащей холодной рукой, – Не каждой матери Господь дает такое прекрасное, неземное дитя.

Лика и вправду была очаровательна. Белоснежная кожа с легким оттенком розовой пудры, несколько крапинок-веснушек, разбросанных по переносице, волнистые русые волосы точь-в-точь с тем же медно-золотистым отливом, как у отца; стройная, хрупкая фигурка, в которой угадывалась будущая стать.

И глаза. Невероятно пронзительные, голубые, умеющие быть приветливыми, как летнее утро, и холодными, как ноябрьский дождь. В них читалась редкая глубина мысли, которую у современных барышень уже и не встретишь.

– Я знаю, что ты не любишь играть. Но петь-то, петь-то обожаешь! И голос у тебя приятный. Не хочешь поступать на вокальное?

– Мам, да там столько желающих! Я и не пела никогда профессионально.