Легким ветром

Жесткие кристаллы производили катастрофически страшный звук, притягивая к себе небесные светила, словно мчится золотая колесница по небу. Это так настораживало и беспокоило, что сама Луна-полуночница вышла на дежурство, села за чтение «Друзы», открыла новую страницу ее истории.

– Может, ей пишут небесные жители?

– Может, объявился косолапый невежа, что всех распугал своим замешательством, как говорится, наломал дров? И теперь друзовцы за делами: отбирают, где зерна, где плевелы?

– А может, – смеется широко Луна, – я нашла след, такой непонятный, неровный.

Только хочу догадаться, чей он.

Луна предложила свою небесную обувь – небоступы, чтобы в них было легко бегать по небу и читать предсказания, отыскивать небесные следы, Сверхданное.

Луна посмотрела на «Друзу». Издали ей казалось, что так светит звездочка своими лучами, и сказала:

– А там было много света. Вот какие я нашла следы. Их оставили ушедшие друзовцы. Вон. От кого след памяти, от кого след звука, чистоты, от кого след улыбки. Только не вижу, не разгляжу, кто все там танцует, или просто вертится, или жужжит.

Вроде сплошная жирная точка далеко-далеко. Даже на муху похоже, что расправила крылья и растопырила лапки и хочет взлететь.

Но только в ночном небе оказались поэты-друзовцы: юморист Павел Глодов широко улыбнулся, качаясь на полумесяце, махнул рукой, будто позвал: заходите сюда, посидим все вместе, лавка большущая. А Лида Луткова спорно пустила стрелу-замечание: разве можно взлетать так высоко, это опасно – подниматься на такие высоты.

Она закинула на лунный стол свой том метафизических сонетов и сказала: «Не поднимайтесь, вы сорветесь, сядем на мой корабль, и держитесь курса». И вдруг послышался тонкий голосочек Иры Кучеренко, тихая мелодия, словно к Луне подлетел мотылек, как к ночной лампе, и пропищал.

Ира пела тихую песенку про свирель. Голос ее такой неустойчивый, ломался, как хрупкая соломинка, но создавал настроение. Вот такая она девочка-припевочка, тихо дразнилась тоненькой юбочкой, почти совсем незаметно.

И хотелось взять ручку и расписать для Ирочки все-все на память. И звезды стали казаться такими узелками, которые нельзя, невозможно потерять, забыть, чтобы исчезнуть навечно.

И друзовцам на земле казалось, что звезды – это такие номера книг, из которых можно было бы собрать книжную фреску и раскрасить целое небо, вернее, небесную твердь.

И засмеялось Синее небо:

– Как книга имеет твердь, так и небо имеет твердь. Я повторю все книжные уроки.