Напрасный труд

Поэтому и вел он себя как дипломат, от которого требуют открытия второго фронта.

Он долго комбинировал выражениями вроде "примем немедленные меры", "разработаем дополнительные мероприятия", "усилим темпы", "войдем в откорректированные графики". При этом он сдержанно и очень убедительно жестикулировал и делал хорошо поставленные движения благородной седой головой.

Старший японец внимательно слушал русскую речь Николая Ивановича, глядя ему в грудь и согласно кивая, затем, повернувшись на стуле, так же внимательно и тоже кивая головой, выслушал переводчика.

– Согласно нашего предыдущего опыта Советская сторона много обещает. Работа же идет, частично, неравномерно, без графика. Нам хотелось бы узнать, – продолжал он, медленно и тщательно подбирая слова и затягиваясь сигаретой, – когда, все – же будет увеличен персонал строителей.

Николай Иванович сердится на непонятливого японца, хочет его перебить, но, все – таки, сдерживается и заключает совсем уже как дипломат:

– Я очень сожалею, но мне нечего больше добавить.

Егорову было стыдно за эту вполне уместную и вполне привычную для внутреннего пользования демагогию, и за свою беспомощность, ведь это и его тоже называли " советской стороной", и за жалкие дипломатические попытки седого Николая Ивановича сохранить лицо.

Единственно, что советской стороне, наверное, удалось вполне, это оставить противную высокую договаривающуюся строну в полном недоумении, что же действительно хотят эти русские и для чего они тратят такие огромные деньги, если, очень на то похоже, нормальное строительство завода не в их интересах.

Провожая вместе с Шипуновым японцев, Егоров не мог отказать себе в крохотном удовольствии отомстить им за правоту и некоторую надменность, вспомнив, как недавно такой же маленький и элегантный японец, один из шефов – монтажников, сорвавшись с конструкций, упал в глубокий железобетонный бункер и разбился бы насмерть, если бы по совершенно невероятной и счастливой случайности не попал прямо в грязевой приямок.

Японец был маленький и падал в положении сидя, а приямок был полон густой, как сметана, грязи. Попал он точно в центр, будто целился, только грязь выплеснулась. Потом его доставали оттуда, успевшего проститься с жизнью, перепуганного до потери речи, совершенно невредимого и покрытого с ног до головы жирной блестящей грязью.