Жемчужина во лбу

«Отнюдь! Я еще не настолько безумен, чтобы пощечины самому себя наносить».

«Так вы, стало быть, принцем мните себя?»

«По вечерам».

«С вами все понятно. Кто следующий? Никого? Учтите: как только вы исчерпаете запас ваших историй, вам придется исполнять ритуалы нашего учителя и вдохновителя, – стучит он пальцем по фолианту с надписью на обложке „Сто двадцать дней в Санксаре“. – До тех пор, пока вы все не станете братьями, равными в преступлениях, в коих сознаетесь, а кому не довелось совершить, придется признаться в самом унизительном поступке в жизни, что является обязательным условием уже на второй ступени посвящения в ложу».

«Прошу прощения», – раздается голос.

«Прощаю».

«Я хотел сказать… о… спросить: а первая ступень, что из себя представляет?»

«Первая, хм… – задумывается генерал. – Первая, полагаю… а, вот: всяк, переступивший порог сего дома, прошел уже первую ступень. Сейчас наша любимая актриса расскажет что-нибудь о себе».

«Русские уже под Берлином.

Вас будут судить».

«Не забегайте вперед, мадам. У нас в запасе еще сто двадцать дней. Здесь уже не Германия, но еще и не Швейцария. А-а, да, уже говорил. Рассказывайте, если хотите прожить до утра. В каком спектакле вы только что отыграли?»

«В одноактном спектакле „Каменный гость“, – подсказывает Кирсанов, – в моей интерпретации. Могу рассказать в двух словах финальную сцену, чтобы вы убедились в гениальности замысла. Анна во фраке ходит по сцене и обрезает нити. Статуи, висящие в воздухе, медленно взмывают вверх.

Она застывает, вспоминая, что сказать. На сцену выходит человек в изразцовом камзоле и треуголке с такой же книгой в руках».

* * *

– Гаснет свет, – подсказывает он. – Гул затих, я вышла на подмостки…

– Тяжкий плотный занавес у входа, – начинает Анна, – за ночным окном туман…

– Сотнями биноклями мерцая, сумрак смотрит на тебя… – читает по книге суфлер.

– Холодно и пусто в пышной спальне, слуги спят и ночь глуха. Донна Анна спит, скрестив на сердце руки, – складывает она руки на груди, изображая спящую, – донна Анна спит и видит сны.

Чьи черты жестокие застыли, в зеркалах отражены? Анна, Анна, – заламывает она руки, – сладко ль спать в могиле? Сладко ль видеть неземные сны? Из страны блаженной, незнакомой, дальней слышно пенье петуха…

– Я ловлю в жестоком отголоске, что случится на моем веку, – добавляет суфлер.

– Что изменнику блаженства звуки, миги жизни сочтены.