В начале – муравей. Поэты Литвы в переводах Георгия Ефремова

Забыл про дробь рассыпчатую дятел.

Ночная туча как веретено.

Мир очертания утратил.

Темно.

Куда иду – лишь немота и сон там.

Плесканье черных луж. Запретный зов.

И далеко, за горизонтом,

Ночные пересуды псов.

Барышне, которой нет

Она: святой небесный пух

И акварельное дрожанье,

А у меня – спиртовый дух,

И черти (или каторжане).

Она… Она совсем не та —

Не Маргарита, но блондинка.

Невинность, нежность, чистота.

Несовременность поединка.

Живу с газетой.

С Богемией, учётной ставкой,

Трухой сценических премьер,

Самоубийственной удавкой.

Её глаза глядят с полос,

Из нонпарели и петита.

И смех её – белей волос…

Блондинка – но не Маргарита[1 - Героиня Гётевского «Фауста».].

Начальник станции

Ни валко, ни шатко

Служа колесу и прогрессу,

Пунцовая шапка

Выходит навстречу экспрессу.

Весь в месиве снега и дыма,

Немыслимый скорый

Проносится мимо

Хрипящей искрящейся сворой.

Начальник, бедней погорельца,

Взирает, нахохливши плечи, —

На два эти рельса,

На злые железные плети.

Не надо провидца, —

Вся жизнь улетает в безвестье.

И в небе кривится

Луна и ветвится созвездье.

С пустого перрона

Посмотришь: ни жарко, ни зябко.

Фонарный желток. И ворона.

Пунцовая шапка.

Рождение песни

Не строю, не вершу великие дела, —

Сижу, а надо мной акация бела,

И ветер облачный в её ветвях ютится,

И вьёт своё гнездо щебечущая птица,

И есть мелодия древесной той тиши:

Прислушивайся к ней и на песке пиши.

Я дудочку беру и песню подбираю,

Играю ветру в тон, и дереву, и краю,

И облако звучит – окраски неземной —

Над песенным холмом, акацией и мной.

Дождь

Дождь на стеклянных тонких ножках

Бежит по саду, тяжелея.

Вся влага – в лепестковых плошках.

Восторженно хрустит аллея.

Над рощей старая берёза

Развесила дырявый купол,

И над водой пучки рогоза

Торчат безрадостнее пугал.

Гром с каждым разом говорливей,

И молнии уже не в ножнах.

По всей вселенной скачет ливень

На тоненьких стеклянных ножках.

Утерянный рай

Мы слышим в ночи беспредельной,

Как плачет колодезный ворот,

И этой тоске журавельной

Сердца негасимые вторят.

Вдали разорённой Европы

Мы гарь мировую вбираем.

Но наши просёлки и тропы

Мерцают утерянным раем.