Неглубокие следы

Тимур, с трудом стараясь сохранить вертикальное положение, домогался до Никиты:

– Сколько имеешь?

– На жизнь хватает, – твердо ответил тот, потому как сложения был более крепкого и хмелел позднее.

– Было же время, – глядя в обступившую его пустоту произнес Тимур, – не знали этих сраных этикетов. Спросишь человека, сколько зарабатываешь. Скажет – пять тысяч долларов. И все понятно. И ясно, что он в такой же жопе, как и ты. Все в ней!

– Ну не скажи, – вмешался Владислав Геннадьевич, – вот Милочка наша, успешная благотворительница!

Оба хотели ему что-то возразить, но тут он сквозь клубы сигаретного дыма различил манящий жест женской руки, и, не слушая их, двинулся на зов.

Вышли на балкон. Холодный вечерний воздух противно резанул по горлу.

– Влад! Владечка, – продолжала звать его Маргасова, пока он не перешагнул порога и не оказался в ее объятиях.

Она опасно откинулась на перилла с обколотыми гипсовыми пилястрами. Чудесное здание представляло собой объект архитектуры, охраняемый государством.

Наконец, он обнял ее за талию, бережно придерживая от неминуемого падения.

– А помнишь, как мы с тобой целовались?

Ее ладони заскользили по его груди.

– Конечно. Ты была пьяна, как, в принципе, и сейчас.

Он вспомнил тот тухлый командировочный вечер. Вернее, никогда его и не забывал. Приходилось летать по стране, меняя часовые пояса чаще, чем грязные рубашки. Тем вечером такая умная, талантливая и соблазнительная Людмила Николаевна ровно так же нежно прижималась к нему в последнем оставшемся номере на двоих Норильской гостиницы.

Тогда он не смог изменить жене, за что впоследствии упрекал себя в безволии.

– Я была пьяна? – возмутилась она. – Ты сам был хорош, вспомни-ка! Вот так ты всегда меня во всем упрекаешь, что бы я не делала! Ты не веришь в меня! Никогда не верил! А вместе нам было бы хорошо.

Речь, произнесенная в сердцах, со слезой, заплетающимся языком, возымела нужный эффект.

– Да, – согласился со всеми ее доводами Владислав Геннадьевич и крепко поцеловал.

Он не верил, что это происходит наяву, с ним, здесь и сейчас. Паря на крыльях какого-то абсолютного детского счастья, обозревался весь мир с его стоящими домами, трубами заводов, замерзшей рекой. Сквозь стелющуюся метель показался город-спутник. Там вечерних огоньков поменьше. Пришедшие после трудного дня люди греются на кухнях, пахнет едой и домом.