Против течения. Избранное

«…Как я счастлив! И что эти годы,

опалившие душу крылом,

если звёздный глагол небосвода

исцеляет в недуге земном?

И пьянит меня чувство свободы

над ночным озарённым столом».

1986–1987

Сцена из нынешних времён

Я вышел рано, до звезды…

Писатель и приятели его Умнов и Неумнов; якобы в больших креслах, якобы перед камином, якобы с сигарами.

П и с а т е л ь (в задумчивости)

Затем ли, что в России рождены,

мы – как слепые – бьёмся в эти стены?

И вечен ужас вечных лет стены —

без мысли, без конца, без перемены.

Давным-давно утерян здравый смысл,

давным-давно не свята жизнь людская,

куда ни глянешь. И тоска такая,

что если мыслям волю дать, то впору

пойти и удавиться, так стройна

порой бывает логика ухода.

Но это – к слову.

Гнусный взгляд отца

народов ловишь, кажется, повсюду:

в газетах и в гостях, в журналах, дома,

и в том предмете, что назвать неловко

высокой прозой моего стиха

или стихом высокой прозы (Саша

Ерёменко сравнил его в сердцах

с помойной ямой).

(Не Саше, а вождю тому.) Тем паче,

что старший сокол тоже не был ангел,

как нас учили…

Что ж, из всех желаний

одно мне ближе: напоследок плюнуть

на дуб высокий, где они сидели,

и насладиться думою о Ницце

и Гонолуло…

Го л о с А в т о р а з а с ц е н о й

Стой, дружок, – куда

заносит Муза, будто бы она

у Евтушенки на полставки служит!

А я всю жизнь южней Больших Говнищей

не выезжал как будто…

П и с а т е л ь (продолжает)

Не судья

ему я нынче, хоть писал – три года

тому, – покаюсь:

Кровию метил и в рабство крестил,

в подлость и в полымя Русь мою бросив,

тот, кто случайно на троне царил,

кто – неслучайно? – c рожденья носил

древнееврейское имя Иосиф.

Теперь я так не думаю (блажен

когда-нибудь созревший!) – мыслей новых

пришла пора, и осознанье мыслей

меня страшит безрадостным итогом:

не этот – так другой, не тот – так третий

с удавкою к России б подступил

(и вождь постарше вовсе не был ангел).