Караван

За ней, как за серой дверцей холодильника, кто-то, такой же безымянный, как и барышня-диспетчер, под присмотром поименованных созвездий, упрятал снежный оранжевый лоск столичных высоток, проспектов и развязок. Благо этому «кому-то» санкций да инструкций требовать и смиренно выжидать было не по статусу.

– Пулково-613, информацию принял. Выполняю разворот влево, курс 320. – улучив момент, отвечал второй пилот, повинуясь указаниям командирского баса, пронёсшегося слева, – Не могли бы вы дать информацию о предыдущем борте, который был за нами в очереди на посадку?

– Пулково-613, к вашему сведению, предыдущий борт ушел на запасной из-за сдвига ветра.

 – оперативно протараторила диспетчер, в труху размолов надежды маленький оркестрик, салютовавший командиру воздушного судна Сергею Рудневу, второму пилоту Глебу Якимову и бортинженеру Александру Терехову.

– Принял информацию об уходе предыдущего борта, Пулково-613. – скрипя зубами от досады, с усилием выдавил Якимов, украдкой цепляясь глазами за простоватое, чуток мятое, но, как сперва могло показаться, сохранявшее присутствие духа командирское лицо.

Однако тот даже не пытался навязать иллюзию удовлетворенности, а лишь осатанело вцепился в штурвал с такой непосильной злостью от услышанного, что едва не направил машину коршуном к земле, только бы развидеть и навигационную панель, и этот самый штурвал, и эту бесконечную тьму за лобовым стеклом, чтобы освободиться наконец от оков смердящего чувства тревоги и бессилия.

Лишь бортинженер Терехов, на первый взгляд, из всех из этой троицы, к слову – впервые собравшейся в озвученном составе – был близок к определению «Стрессоустойчивость» после пяти часов изначально планируемого двухчасового полёта. Тем не менее, Терехов, в сердцах матеря поочередно командира, погоду и диспетчеров московской воздушной зоны, не в силах унять липкий мандраж всего тела, не сводил глаз с топливного индикатора. Стремительно уменьшающиеся яркие цифры совсем скоро перепрыгнут критическую отметку в три тысячи килограммов, и надо будет принимать решение – второй раз пытаться сесть в Москве или уходить в Нижний Новгород.

Пусть нервные струнки и сдавили глотки находившихся в кабине, экипаж продолжал точно выполнять ворох сложных технологических задач. Никто не стремился прервать молчание, подогреваемое глухим рёвом двигательной установки, и сей факт настораживал, кажется, только бортинженера Терехова.