Девушки, которые решают

Губы неслышно проговаривают слова, а глаза пробегают по строчкам. Я наблюдаю за Папой-П, хотя успела изучить его больше, чем остальных отцов.

Пролетавшая муха уселась ему на шею и ползёт, продвигаясь к лицу. Папа-П даже не пытается стряхнуть её – по-видимому, слишком погружен в газету или размышления. В последнее время он часто застывает так.

Я встаю и стряхиваю муху – мне неприятно смотреть, как она ползает по отцу. Папа-П удивлённо поднимает глаза, будто очнувшись от долгого сна.

– Муха, – говорю я.

Отец ловит мою руку и прижимает к себе. Я чувствую, как под шероховатой кожей бьётся жилка. Ровно и спокойно, несмотря ни на что.

– Почему ты не ходишь в город? – спрашивает Папа-П.

– Неинтересно, – говорю я, хотя это ложь.

Тишина встаёт между нами на несколько секунд, стремясь разъединить. Однако получается обратное.

– Понятно, – говорит он. Молчит ещё немного, а затем решает зайти с другой стороны. – А куда подевался Клим? Он мне нравился.

– Не знаю, – пожимаю плечами и, стремясь уйти от ответа, встаю сзади отца, обнимая его.

– Жаль…

В этот раз не до конца понятно, чего именно ему жаль. Что я не хочу отвечать, или что Клим больше не появится.

Запоздало вспоминаю о том, как им нравилось обсуждать будущее. Клим вообще любил разговаривать с моими отцами. Иногда кажется, что с ним они общительней, чем со мной. Впрочем, не надо думать так. Да и ни к чему эти воспоминания.

– Прошлого не вернёшь, – пытаюсь закончить разговор.

– Прошлого не вернёшь, – эхом откликается Папа-П.

Он знает это. Больше, чем кто-либо другой.

* * *

Просыпаюсь от монотонного голоса. Громкость записи – а я знаю, что это запись – кажется, на максимуме. Спускаюсь на первый этаж, недовольно хмурясь. Вчера мы засиделись на крыльце. Сначала молча, потом разговаривая о всякой ерунде, позже Папа-П уснул в кресле, а я не стала будить. Сидела и охраняла его сон. Всё было как в детстве, только мы поменялись ролями.

Папа-Н сидит на диване и смотрит запись. Недоверчиво глядит на экран, хмурится, трёт подбородок.

– Мог бы и тише сделать. Люди спят.

Он оборачивается. Можно не смотреть ему в глаза, я и так знаю, что там увижу. Непонимание, затем недоверие, а чуть позже восхищение.

– Извини, – он сглатывает и тут же торопливо добавляет. – Алина?

– Да.

– Ты выросла, – Папа-Н осекается.

– Да, – я стараюсь говорить ровно, хотя получается с трудом.