Сансара

Ни тайной досады, ни тайной мысли, которой стыдишься и бежишь, но справиться с которой не можешь. «От чиста сердца другу». Все так! С годами виднее: он был бы счастлив и – трудно произнести – даже горд, если бы я назвал его другом. Но мне не дано было ответить чем-то существенно превосходящим приязнь душевную – это едва ли не было всем, на что я способен. Теперь все больше хочется думать, что я любил его, и порою мне удается себя убедить, но Пушкин с его бесовским умом вряд ли особенно заблуждался.

Ум его, чем дальше, тем больше, меня удивляет своей всеохватностью, проникновеньем в загадку предмета.

Талант в поэте не поражает, пусть даже непомерный талант, но ум – это свойство бесценное, редкое, порою поэзии даже мешающее. Иной раз подумаешь, что, возможно, то был даже не ум, а иное – способность к пророческой догадке, которая не к мозгу относится, а к некому нездешнему дару, необъяснимому, сомнамбулическому. Но это, разумеется, вздор. Все проще. Рядом со мной жил бог, которого я не сумел разглядеть. Во всяком случае, в должной мере.

И все же, сколь многое нас роднило при всем несходстве наших натур! Даже занятные совпадения. Дяди нам были ближе отцов.

Пушкин ценил Василия Львовича. То был человек былого столетия, щеголь, шармер и стихотворец. «Опасный сосед» его был популярен. Конечно, для «новых поколений» он стал уже вполне безопасен, можно сказать, «докучный гость», но в пору лицейского студентства поэма была еще на слуху.

Доброе отношение Пушкина к этому рифмоносному родственнику было не без скрытой насмешливости.

Что до меня, то я на дядю, на Алексея Никитича Пещурова, смотрел не иначе как снизу вверх.

Возможно, никто, кроме него, так явно на меня не воздействовал, никто не внушил мне такого почтения, хотя по ходу моей карьеры я видел в избытке умных людей. Ум дяди отличался от прочих некой пленительной равновесностью, чувством пропорции в каждой оценке. Он не затрачивал на явление большей отдачи, чем оно требовало. Характеристики событий были такими же соразмерными, как характеристики людей.

Он словно вычерпывал до дна попавшую в поле внимания тему.

Именно он мне объяснил, что мой удел и путь – дипломатика. Она сопрягается с моей личностью, мы с нею будем полезны друг другу. Она отшлифует и огранит те свойства, что есть в моей природе.

– Наш век был обильно полит кровью, – сказал он однажды, – и люди уверились, что судьбами их вершат герои. Те, кто бросает жизни под ядра, и те, кто умеет, не дрогнув, пасть.