Сансара

Он рос в молчаливой и строгой семье. Отец его был суровый майор, служивший в нашем военкомате, мать – хирургическая сестра. Случалось мне у него бывать не раз и не два – я не мог не заметить, как мало и скупо там разговаривают, почти не общаются между собой. Тут не было особого холода или тем более враждебности – таков был естественный стиль отношений: незачем обращаться друг к другу.

Возможно, домашняя атмосфера толкала Олега сменить обстановку, и все-таки дело было не в ней. Он бредил Москвою, но этот бред имел и основу, и направление.

Он советовался, собирал информацию и вдруг рассказал, что он нацелен на Московский педагогический, именно там есть один факультет, который готовит будущих лидеров.

– Какой факультет?

– Какой – не скажу. Секрет. – Он значительно усмехнулся. – Вся суть, что название затрапезное. Произнесешь – не подумаешь даже.

Он поступал туда три лета – думаю, что суровый майор дал ему такую возможность. Я советовал попытать удачи на более ласковой территории, но он лишь поводил своим хоботом, словно принюхиваясь к действительности.

– Терпение. Надо иметь терпение. Три раза? Ну и что из того? Будет и четыре и пять, если придется. Я это выдержу.

Слова эти он подкреплял движением указательного перста. Казалось, он им буравит воздух, будто стремится проделать дыру. Палец его, неестественно толстый, был с какой-то коричневатой подпалиной, расположившейся под твердым, точно металлическим, ногтем.

– А ты так уверен, что сможешь пройти?

– Да, Горбунок.

Он был целеустремленный малый, даже сравнить со мной нельзя. Эта подпалина под ногтем была пожизненным следом ожога – он еще в детстве испытывал волю, держал над огнем, как Муций Сцевола, пусть и не всю руку, но палец. С ним рядом я выглядел размазней – с отрочества не верил в будущее, видел его в унылом цвете, сходном с осеннею слюдой, во время беседы часто задумывался, словно старался что-то припомнить.

Сначала Бугорин сильно досадовал на эту дурацкую манеру.

– Склероз настиг? – Он тормошил меня толстыми овальными пальцами.

Потом напевал строку из романса:

– Вернись, я все прощу, Горбунок…

Понять, почему время от времени я на мгновение погружаюсь в какую-то иную среду, неосязаемую и смутную, было решительно невозможно. Может быть, во мне дремлет художник? Людям искусства – так о них пишут – свойственна эта двойная жизнь.

Догадка, лестная для меня, но не нашедшая подтверждения.