Муравейник

Еще обиднее было то, что и Милица с ее рафинированностью и ненавистью к общим местам сказала ему примерно то же:

– Вы избалованы, дорогой мой. Обычное дело. У вас все есть. Понадобилось чуть-чуть меланхолии. Немного перчика и горчицы.

Он сухо кивнул.

– Весьма проницательно. Спасибо. Но я это уже слышал.

– Ах, так? – усмехнулась Милица Аркадьевна. – И где же?

– Дома. В кругу семьи.

Помедлив, она процедила:

– Ну что же. Ваш перезревший инфантилизм уже ни для кого не секрет. Как видите, он стал общим местом.

Не нужно утомленной улыбки. Лучше задайте себе вопрос: кто я такой на этом свете?

Ланин нахмурился и сказал:

– Я очень хороший журналист.

– Это я слышала. Неоднократно. Очень хороший журналист не может не думать о собственной книге. О том, чтоб озвучить свой символ веры. Иначе он – не очень хороший. Впрочем, об этом мы говорили не раз и не два. На вашу беду, достался вам счастливый характер – живете в ладу с самим собой. Вас нужно будировать, шевелить. Кто взял в свои руки перо, тот обязан носить в себе серьезные замыслы.

Поленька Слободяник, как видно, не слишком честолюбивая муза. Похоже, ее вполне устраивает ваша привычка плыть по течению.

На сей раз он был не только задет. Стрела попала в больное место.

– Я понял. Неясно только одно: зачем мне отнимать ваше время?

– Корректная форма. Хотели спросить: зачем я трачу на вас часы послеобеденного досуга? Да, в самом деле. Такие беседы можно вести и с законной женой. Вы мастер обустраивать жизнь.

Прежде всего уют и быт, надежный тыл, а уж к ним в придачу щепотку духовности на стороне. И прочие пряности – для комфорта. Так легче самоутвердиться, не правда ли? Господи, все это так знакомо и так обыденно – словно завтрак в какой-нибудь европейской гостинице. Булочка, повидло и кофе.

Он покраснел и бормотнул:

– Европа – не только туристские будни.

– Очень разумное наблюдение. Обдумаю его на досуге. Кланяйтесь госпоже Слободяник.

Ланин сказал:

– Оставим в покое Полину Сергеевну.

Так будет лучше.

– Прошу прощения. В самом деле – священных коров нельзя касаться.

Ланин откланялся. Он напрасно старался восстановить спокойствие. Чертова баба! День был испорчен. Нет, какова? Сама постоянно высмеивала семейные радости, всегда кичилась своей независимостью, с каким-то вызовом то и дело звала себя «старым холостяком» – и вот, пожалуйте, прорвало. Тоска по старому Мендельсону с его матримониальным маршем. А он поверил в эту надбытность.