Глас народа

Чем меньше связей с безумным миром, тем безопасней и гигиеничней.

Но как от него отгородиться? Чета Сычовых жила в квартире, которая примыкала к жолудевской. Нередко долетали их споры, порою – жаркие объяснения, иной раз – горькие женские всхлипы. Не утихала жизнь и ночью. Чуткое жолудевское ухо улавливало то вздохи, то стоны.

Утром, когда он встречался с соседкой, стоявшей на лестничной площадке с дымящейся в зубах сигаретой, Иван Эдуардович то и дело чувствовал странное смущение. Он с придыханием произносил:

– Здравствуйте.

Удачного дня.

Если же сталкивались они вечером, он, поздоровавшись, осведомлялся:

– Надеюсь, у вас был хороший день?

При этом почтительно приподнимал соломенную летнюю шляпу или шапку из кроличьего меха – в зависимости от времени года. Этот несовременный жест трогал и радовал Веру Сергеевну – видно воспитанного человека, теперь уже таких и не встретишь. А басовитый томительный рокот соседского голоса обволакивал и теплой волной пробегал по коже.

Это была высокая женщина, ростом не уступавшая Жолудеву, на? голову выше Сычова, почти квадратного здоровяка.

Веру Сергеевну, наоборот, отличали ее худоба и бледность. Худые руки, худые ноги, бледное худое лицо, бледно-голубые глаза.

Такой была она с малолетства. Хворая голенастая девочка словно должна была оттенять стать и здоровье собственной матери. Та была ладная, соковитая и независимая бой-баба. Отец, хотя и крепкий мужчина, совсем не походил на жену – скупой на слово, часто вздыхавший. На дочку смотрел с недоумением:

– В кого это ты, такая лядащая?

Однажды – под хмельком – ей сказал:

– Мать твоя меня не любила, от этого ты у нас – гнилушка.

Вера обиделась и не смолчала:

– Она у нас никого не любит.

Однако отец уже пожалел о неожиданной откровенности:

– Мать не суди – последнее дело. Живем мы с ней не хуже других.

Дочь бормотнула:

– Великая радость.

Больше всего ее раздосадовало то, что отец говорил правду – жили они не хуже других. Вот так же отсчитывали свои дни другие подмосковные люди.

Но почему-то было обидно. Уж лучше б – хуже! Была бы надежда, что есть иная – нежная – жизнь. В ней муж и жена голубят друг дружку, смотрят сияющими глазами и шепчут ласковые словечки.

Однажды, когда стала постарше, спросила у матери, есть ли любовь. Не родственная и не родительская, а та, о которой книжки и песни. Мать рассмеялась, потом сказала:

– Слово-то есть, да мало ли слов? Когда молодая и входишь в силу, бывает – припечет тебе кожу.