Финтифля. Рассказы

Но его нечистоплотность – это временное, случайное. А душа – вечна. Я люблю несбывшегося, погибшего лучезарного моего братика. И оттого что его больше нет на свете, только больнее любить.

Сансаныч со скукой смотрел в окно. Бабы дрались.

Однажды Аленка решилась навестить братика. Она пожирала глазами мед, абрикосы и жасмин, и не верила, что все это цветет на помойке.

– Как твои дела? – робко спросила она.

– Хорошо. Дифтеритой все-таки не заразился! – похвастался Ванечка и проявил вежливость.

– Хорошо. Только мне немного больно, что моего братика погубила младенческая невинность…

– Я – не младенец. Я – порядочный человек.

– А я – «новинка».

– Ты – «новинка», а я – порядочный человек. Тетя Катя меня уважает. А ты не приходи, а то мне сразу домой хочется…

– Но по праву кошек на помойке я могу видеть тебя?

– Искушать человека – большая греховность.

– Это тебя тетя Катя научила?

– Нет, я сам понимаю. Меня воспитувать не надоть, – с гордостью произнес братик.

Аленушка листала телефонный справочник. Ей попалась жирная строка: «SOS! Звоните о пропавших детях 401-99-82». Рванулась было к телефону, но уронила руки. Все равно сидящие в обыкновенных конторах не поймут, какая беда стряслась с Ванечкой. Никто на свете не мог его понять. Никогда. Сколько ни объясняй. Ребенок пропал. Во всем пустом мире осталось только одно подобие надежды – дикое, гротескное.

Аленка позвала профессора Любушку.

– Я тебе помогу, – заверила Любушка, – недавно я одну женщину, Зину, спасла.

– А мужик? – испугалась Аленка.

– Мужик? – задумалась Любушка, – пришел на чердак, а чердака нетуть. Ну, он домой вернулся, повинился.

Любушка зажгла пять свечей, пронзила их иголками, и стала греть ножи, читая заклинания. Аленка рассеянно наблюдала.

– Я ничего не понимаю. Как он мог? Он же невинный как младенец, – допытывалась Аленка в надежде, что Любушка понимает больше Сансаныча и посвящена во все тайны тети Кати.

– Ты не думай, справедливость есть. Он уже наказан, – ухмыльнулась Любушка, – вот, я вижу в хрустальном шаре третьим глазом. Опаршивел весь, сидит голодный, чешется и хнычет. А Петровна бормотуху пьет, и поносит его, дармоеда.