Мой Израиль

Лез в горы, карабкался всё выше.

Было трудно, хотел опереться о скалу, но обо все скалы уже опирались.

"Опирайся обо все сразу", – давали мне добрые советы, устраиваясь поудобнее.

А я лез выше.

Выше от земли, разделённой земли, по кусочкам разобранной.

Выше – чтобы ничего не видеть.

Выше – чтобы ничего не слышать.

Выше – не хотел ничего знать.

Но выше – только небо.

Одно оно на всех.

А я не Б-г – жить в небе.

Я просто человек.

И спустился на землю, на ту часть земли, куда меня занесли ветры двух тысячелетий.

И отыскал свою скалу – Стену Плача. Грубые камни и травинки торчат из щелей между ними.

Раньше я никогда не плакал.

Я не мог не отыскать свою скалу, потому что у каждого человека есть своя скала, о которую можно опереться, – иначе не было бы этого человека.

И в который раз всплывают теперь уже прекрасные строки из вашей книги: "Отчего же сейчас, когда я снова увидел эти семьдесят саклей, приютившихся у подножия скал, сердце мое раскачалось в груди так, что больно рёбрам, в глазах моих затуманилось и голова закружилась, будто я болен или пьян?"

И у меня есть не меньшее чудо – мой Израиль, мечту о котором донесли во мне сотня поколений.

К этому приходят, рано или поздно.

Каждый сам, своим путём.

И в этом сила неодолимая народа моего, идущего к Иерусалиму:

Мы вернёмся к тебе, Иерусалим!

Октябрь 1971

И снова кручу колесо времени.

Каторжный труд – крутить колесо времени моего народа, махину, отяжелевшую под страшным грузом прошлого.

У каждого народа есть своё колесо времени, но для многих оно счастливо застопорено в сегодняшней устойчивости, и поглаживают, и похлопывают его с самодовольством собственника, иначе не могущего родиться.

А я кручу колесо времени.

Оставшиеся в живых уходили. За спиной оставались погромы, душегубки, ямы с заживо закопанными, костры с заживо сожжёнными. Впереди были только слёзы. И они несли их по миру; и не было земли, способной впитать их слезы.

И сколько надо было испытать горя, чтобы обозначилась впереди Стена Плача и от горя к горю становилась ближе, и стало жизненно необходимо принести к ней это горе – как сокровище и как жестокую плату за возможность прижаться к ней.