Иосиф и Сталина

Полусуточный железнодорожный перегон Казань – Москва в расчёт не принимался по малости времени его прохождения.

Духовой оркестр, золотые искорки труб которого призывно блестели на солнце, заиграл, волнующий сердце, марш «Прощание славянки». Этот чуть ли не национальный гимн символизировал, как правило, проводы на войну или на военную службу. На этот раз провожали не на воинские подвиги, а на мирный труд на строительных объектах пятилетки. Солист оркестра проникновенно выводил: «наступает минута прощания, ты глядишь мне тревожно в глаза, и ловлю я родное дыхание, а вдали уже дышит гроза».

Настроение повысилось ещё на несколько квантов, когда в тяжеловесную дверь купе, где он разместился со своими друзьями по комнате, кто-то несмело постучал.

– Войдите, если не шутите, – в их поездное жилище со словами:

– Надеюсь я не очень помешаю вашему мужскому коллективу, – даже не вошла, а просто грациозно заплыла, изумительно сложенная, привлекательная блондинка.

Иосифу показалось, что в их слабоосвещённую железнодорожную кибитку внезапно ворвалась светящаяся огненная стихия, сокрушающая своим жаром всё на своём пути. Боковым зрением он успел заметить, как оторопели его друзья Володя и Толик, которые стыдливо отводили свои взгляды в поездное окно.

Между тем неожиданная попутчица хорошо поставленным голосом проворковала:

– Меня зовут Надя Солнцева. Прошу любить, но не жаловать!

– Почему же нет? – чуть заикаясь от волнения спросил Толик, – разве запрещено обожать таких девушек, как вы?

– Жаловать здесь, без сомнения, буду только я, – безапелляционно перебила она Толика.

– По какому такому праву? – возмутился, пришедший в себя, Володя.

– Вот именно, что по праву, – весело рассмеялась Надя, – поскольку я уже перешла на третий курс юридического факультета.

– Но это не даёт вам, – разозлился Володя, – никаких привилегий разговаривать с нами в такой тональности.

– Извините, мальчики, – смилостивилась Надя, – давайте жить дружно, ведь нам почти неделю тащиться на этом трамвайчике через всю Русь.

– Вот это другое дело, – согласился Толик, – будем если и не любить, то жаловать друг друга.