Тони

– Света? – мама округлила глаза. – Зачем?

– Сказала, почувствовала вдруг, что должна попросить прощения. Импульс. За все, – предупреждая мамины вопросы, выдал он.

– Понятно, – скорее, себе, чем ему, сказала мама. – Так. И что? И все?

– Все. А что еще?

– А ты что?

– А я ничего. Ответно пошаркал, – мама нахмурилась. – Да все нормально. Я был корректен и тактичен. Ну, спокойнее ей так – пусть. От меня не убудет.

Мама успокоилась.

– Хорошо. Ты меня… шокировал, – всплеснула она руками.

– Да я и сам того… м-м, удивился.

– Ну да ладно. Тони? Идем?

Тони уговаривать не пришлось – он восторженно озирался по сторонам и с готовностью тут же двинулся вперед.

– Красиво, – согласилась с ним мама. – Ну, правда же?

– Да. Как на открытке. Свет растушеванный. Даже теплее кажется.

– Точно.

Тони вдруг резко оглянулся – сквозь туман к ним приближался трамвай. Енот не отрывал от него круглых, немигающих глаз. Чудо! Трамвай остановился. Двери его разъехались, открыв им сияющее нутро, и снова сомкнулись.

– Я ничего не скажу, – вдруг заявила мама.

Он улыбнулся в шарф. Он ждал этого.

– Я тогда ничего не говорила и сейчас не скажу. Это ваше дело. Твое. И жизнь твоя. Я свою жила, как выбрала сама. Ты свою живешь, как выбрал сам. Мое глубокое убеждение – так правильно. Каждому – свое. Решения мы принимаем всегда правильные. Все на свете – уроки и ступеньки.

– Я согласен. И благодарен тебе, что ты не вмешивалась. Но поддерживала. И я думаю, так лучше. Для всех.

– Лучше и не сформулируешь.

Он проснулся от того, что енот сопел и пыхтел, усердно расправляя свое одеялко под столом. Он сел. Тони, наконец, навел порядок у себя и вышел из-под стола. Посмотрев на него, енот замер на какие-то мгновения, словно соображая, чего это он подскочил среди ночи, а потом кивнул и направился в туалет. Дела, дела, улыбнулся он. Енотовые дела. Он встал, накинул плед и встретился с енотом уже в коридоре. Вместе они прошли в кухню, он остался в дверном проеме, а Тони полез на подоконник.

Почему-то ему даже в голову не шло сесть. Подумав сейчас об этом, он даже возмутился про себя. Сидеть было решительно невозможно. Тони – другое дело. Тони – главное действующее лицо. Сидя ему удобнее. А он, он наблюдатель. Постоит. Так лучше воспринимается. Может, дело в вертикали, кто знает.

Проснувшись снова с явным и очень нетерпеливым желанием поскорее пойти к окну, она уже решила, что это странно.