На буксире

Перевогин, стоявший и без того близко ко мне, подошел еще ближе и в самое ухо прошептал, обдавая мою кожу своим горячим и пакостным дыханием:

– Катя. Дочь С-ва. Говорят, еще целка.

Вскоре он повадился заходить в наш с Машей кабинет и своими нелепыми разговорами или еще более нелепым молчанием отнимать время у нас двоих, или, вернее, троих, если считать и его. Располагался он обычно на стуле около стола Маши и пыхтел на нем, то излагая свои никому не интересные и пустые мысли по тому или иному вопросу, то слушая нас с великим вниманием, если разговаривали мы.

Через какое-то время я узнал, что обсуждаемые нами с Машей вопросы в несколько измененном виде очень скоро становится достоянием всего коллектива. Позднее Перевогин, вероятно, стал полагать, что имеет все основания заявлять о том, будто переспал с ней, и при случае с энтузиазмом рассказал об этом некоторым коллегам, утверждая, что в качестве доказательства может продемонстрировать отпечатки каблуков на его столе, где будто бы и совершалось действо, и несколько ее черных волос, которые он якобы собрал со стола по окончании.

Все это дошло до меня в виде слухов, но через некоторое время я, как говаривали в старину, имел честь выслушать подробности этой связи от самого героя. Якобы он усадил ее на стол, не снимая туфель и не раздевая до конца… Нет желания передавать здесь его рассказ, тем более сейчас я уже не столько помню детали самого повествования, сколько свои ощущения от представления того, как он расстегивает платье, чтобы освободить ее грудь, трогает ее своими отвратительными руками, целует своим пакостным ртом, опускается ниже, и так дальше, до самого конца, до завершения ритмичного стука каблуков, оставивших следы на поверхности стола…

Вот только каким образом каблуки могли там оказаться? Как ни вертел я в своем воображении картины соединения их тел на небольшом офисном столе, никак не мог решить эту задачу.

Глава 6

Вспоминая этих чудаков, я отвлекся от повествования о моем папе, которое начал до того, как речь зашла о них.