Вдохните жизни. Людям о людях

Дед лежал на спине и дышал ровно, иногда с хрипотой пропуская воздух в лёгкие. Глаз не открывал. Обе его ноги были согнуты в коленах; сбоку лежало скрученное туго покрывало.

– Дело под вечер, зимой… Помнишь?… и морозец знатный, – стал выговаривать я на память, – по дороге столбовой ехал парень молодой, мужичок обратный…

В его комнате, как и во всём доме, утвердился особенный, ничем не замещаемый запах старости – его не описать, не спутать. Тяжёлый, непривычному человеку – чуждый, отталкивающий, плотный запах прожитой жизни.

Всякий раз, уже лёжа со мной в постели и дочитывая по памяти до конца это стихотворение Некрасова, дед неизменно замолкал после слов: «А смотритель обругал ямщика…», чтобы я восторженно заканчивал:

– Скотиной!

Конечно, старик знал, что, выслушав от него много раз, я выучил всего «Генерала Топтыгина» наизусть. И я знал, что дед обязательно остановится в конце и готовился, заранее наполняя хрупкую грудь воздухом.

– Ско-ти-и-иной, – тут же утверждал за мной дед, громко зевал и, полминуты спустя, расточительно рассыпал по комнатам жуткий храп.

И такие шутки с его стороны всегда находили во мне отзыв. Это было нужно обоим. Таким образом мы, как бы, сообщали друг другу: «Я люблю тебя, внучек, – просто не ведаю, как это выразить по-другому». «Я тоже люблю тебя, дедушка! Просто ещё не понял, что это такое».

Внимательно всматривался я в уголки глаз и нитку почти высохших губ старика. Не отметив никаких поползновений на его лице в ответ на свой вопрос, я глубоко вобрал в грудь воздух и, немного погодя, откинулся на спинку неудобного, угловатого кресла, чтобы медленно выпустить его обратно.

– Или Думбадзе – теперь я говорил, скорее, для себя, – Помню, ты читал мне его на ночь. Раза четыре ту книжку прочли перед сном, дед. Я бабушка Илико и Илларион, – медленно, возвышая голос и особенно артикулируя на именах произносил я в надежде, что они-то и всплывут в памяти старого человека, заставят вернуть его сознание на три десятка лет назад, – И смеялись до слёз.

Было понятно, что дедушка не слышит. Однако именно в такие вот моменты у меня и получалось говорить с ним искренно. В минуты же сознания этот человек смущал, потому что очень много лет я не баловал старика своим вниманием. И теперь не мог смотреть в глаза своему деду так, как хотелось бы – без фальши, на равных.

– Он спит, Даня. Подожди немного, скоро время обедать, – сказала, войдя в комнату, бабушка, – я позову тебя, поможешь мне его посадить.