Отброшенные в Африку

Ну как тут не возликовать!

Правда, когда они увидели, что спущенный с парохода катер по какой-то причине направился в их сторону, то быстро сели в ошвартованные в лагуне за рифом и не видимые нам каюки и умотали на берег. Наверное, чтобы на всякий случай спрятать улов.

Капитан, покружив вокруг рифа и не увидев никого, кому была бы нужна помощь, с чувством исполненного долга (и я даже боюсь подумать, с каким еще чувством) кое-как вернулся на борт. Весь мокрый, в полузатопленном катере и с пребывающим в полубессознательном состоянии от морской болезни боцманом.

Три часа спустя мы вползли в порт Баты на пузе и на полной воде, потому что на меньшей воде мы, как беременная черепаха, застревали на песчаном намыве в воротах малой гавани. Потом мы ломали наши пальмы-кнехты, привязавшись к ним и подтягиваясь килем концомна каждой волне ближе к берегу.

Но это было три часа спустя. А сейчас, после рассказа кэпа о миссии спасения, на меня напал нервный смех. Наблюдавшие за нами гвинейцы, хоть и не понимали ни слова по-русски, но почувствовали, что мы расслабились и принялись петь и плясать на палубе – от радости по поводу завершения непонятных для них, но, очевидно, опасных действий со счастливым финалом.

Мы с кэпом, смеясь, наблюдали за творящимся на палубе очередным дурдомом. Короче, Африка как она есть.

Прибыв в Бату, мы решили не докладывать об этом случае, точнее – доложить, но не все. Однако сеньор Маноло вызвал нас в офис и дополнил нашу же историю неизвестными для нас самих деталями – например, о радиопередаче о прибытии нового корабля из России.

Было еще и народное радио, которое в Гвинее работало сверхоперативно, особенно если дело касалось белых.

7.

После этого случая наш авторитет прыгнул на несколько позиций вверх. Мало того, что для сухопутного человека история была не совсем обычная, мы ведь еще продемонстрировали следование морскому кодексу чести, что еще больше подняло нас в глазах местных жителей.

На улицах Баты нас уже не только разглядывали, но и старались потрогать, особенно дети.

Люди постарше то и дело говорили нам по-русски «Привет!» Многие помнили «советикос» из 1970-х годов, и если учитывать, что кроме пары бывших колонизаторов-испанцев да нескольких ливанцев-торгашей, белых во всем городе больше не было, то статус руссозмаринерос, или русских моряков был, понятное дело, самым высоким.

Жизнь наша проходила в напряжении, которое создавалось не только спецификой работы, но и, зачастую, нами самими.