Триады

И тебе приснилось,

что она воистину провалилась

сквозь вчерашний свет да на Страшный суд;

и стучит в окно ветер злой осенний,

а твоё лицо – жёлтый лист, в росе он

или это слёзы – уже не суть.

* * *

Ой, да выдул стеклодув в небо песенку,

Ой, да выдали, дружок, с потрохами нас.

Приставляли маляры к небу лесенку,

только небо и без них разрумянилось.

Ой, да плыл я по реке без названия

на плоту, полынь во рту, сердце мечется

в тесной клетке, а когда сердце замерло,

солнце на воду легло, искалечено.

Вот и города огни – ну, не города;

так, посёлок, но большой – стеклодув, видать,

постарался. А река дышит холодом.

А на пристани стоит молодуха, глядь,

и прозрачною рукой машет: «Что же ты?

Неужели не узнал, столько бед вдвоём

пережито, столько дней вместе прожито.

Ты плыви ко мне, плыви, непоседа мой».

Я плыву, старуху вижу щербатую,

разворачиваю плот, да какое там:

«Я жена твоя! – кричит. – И судьба твоя».

«Ну, спасибо, – говорю, – успокоила».

Ах, ты речь моя, река, сталь кручёная,

заводила далеко, куда вывела?

Расплескали маляры краску чёрную.

Белоглазая карга сердце выела.

Суккуб

Не калина у ручья, а ракита;

не цветёт, а на ветру облетает.

Ляжет парень на траву, как убитый,

то ли любит, то ли нет, сам не знает,

только хочет он тебя, девку злую,

как увидит, пожирает глазами…

В небе птицы треугольник рисуют,

протыкают облака, исчезая.

Ведьма бросила в ручей коромысло.

Выпил Ваня из ручья, стал козлёнком.

В этой песне вообще нету смысла,

а и был бы в песне смысл, что в нём толку?

Бьёт копытцем дурачок о копытце,

ищет старшую сестру по болотам.

Сон к лицу певцу, опять ему снится

что-то огненное, жуткое что-то.

Вот лежит, а голова вся седая,

под свинцовой прохудившейся кровлей…

Снова ты его во сне оседлала,

расцарапала когтями до крови.

Миры

Дождь собирался с мыслями. Шёл снег.

Лоснилось солнце в огненном пенсне.

С ветки на ветку зайчик прыгал пылкий.

Летели в окна звёздные дробинки.

А из фонтанной чаши фейерверк

бил в небеса, по спектру разлагался.

Матрёшка спать укладывала Ганса.

Внутри матрёшки гансова родня

простукивала стены на немецком.

Всё это было в Лейпциге, ведь Лейпциг,

как выяснилось, город-западня.

Представь, дружок, глаза едва протрёшь, а

по комнатам то катится матрёшка,

то носится пронырливый сквозняк.