Канатоходец, или После постмодерна

Какие краски заблестят, освобожденье празднуя,

какая радуга взойдёт, как вспыхнет окоём,

и роща зашумит листвой, лиловая и красная,

и улыбнётся наш поэт, проговорив «Живём!»

Поэт, оттаявший душой, порадует читателя,

как превосходный колорист, он станет знаменит

и соберёт цветов букет он без миноискателя,

но всё же пыльный свой мешок в чулане сохранит.

«… я думаю, что у творца вселенной…»

… я думаю, что у творца вселенной,

которую он строит, как дворец,

есть, вероятно, собственный творец –

не бог, а человечек вдохновенный –

поэт, философ, демиург идей,

на мир глядящий пристально и строго, –

ему никак не обойтись без бога,

как, собственно, и богу без людей…

Зеркало

Кто-то дёргает невидимую нить –

и тотчас же вслед за мною отраженье

повторяет за стеклом моё движенье,

будто пробует меня передразнить.

А ему, быть может, кажется, что мной

управляет кто-то, дёргая за нитки,

чтобы я передразнил его попытки

насладиться застекольной новизной.

И следя за удвоением гримас,

разделяет и соединяет нас

пред- и за- и просто хрупкое зеркалье,

как врагов, не ждущих спаса на крови,

как любовников, забывших о любви,

разрезая на два зыбкой вертикалью.

«… а поскольку трава колола лицо…»

… а поскольку трава колола лицо,

некто, лёжа в траве ничком,

понимал, что жив ещё, что кольцо

не замкнулось, и что смычком

где-то рядом кузнечик врезает марш,

но не траурный, а живой,

и из дыр в бортах поднебесных барж

свет мерцает над головой

вперемежку с дождиком; быстрых стрел,

щекотавших затылок, он

позабыть не мог, но давно смотрел

вниз, на землю, на рыжий склон;

зарываясь в травный дурман и бред

и твердя, что ещё живой,

ощущал свою маловатость пред

этим склоном, дождём, травой;

и решившись жить, но поняв, что весь

он давно уже врос в откос,

принимал дождя и мерцанья взвесь

как спасительнейший наркоз…

«… я тебя уже почти забыл…»

… я тебя уже почти забыл,

я почти не чувствую потери,

я уже почти освободился

от своей любви неразделённой.