Портрет с отрезанной головой

Пожал Гене руку и через небольшую кухоньку, в которую он переоборудовал прихожую, где на застеленном клеенкой столике помещались электрическая плитка с алюминиевой кастрюлей, а рядом чайник и кофеварка, он провел нас в мастерскую – большую комнату примерно в тридцать квадратов. Из мебели в глаза бросался огромный, замученный жизнью диван, рядом с ним стоял круглый обеденный стол, еще столик поменьше, на котором теснились кружки и банки с разнообразными кистями и в ужасном беспорядке валялись тюбики с красками, целые, наполовину выдавленные и совершенно пустые, пара кресел и несколько стульев дополняли интерьер; в сущности, здесь имелось все, что требуется истинному творцу для создания своих нетленных шедевров.

На большом мольберте стояла незаконченная картина, прикрытая от посторонних глаз покрывалом. «Прекрасный график и живописец» оказался коренастым мужчиной лет сорока трех, среднего роста, взъерошенный и с какой-то дичинкой во взгляде горящих черных глаз. Он провел нас по мастерской, доставая со стеллажей то одну, то другую свою работу и с удовольствием нам демонстрируя.

– Хорошо, что зашли, – гудел он при этом низким голосом, – а то я совсем зарапортовался. Ни дня, ни ночи не вижу. Надобно оформить книгу в срок – иллюстрации к русским былинам.

– Вот я и решил забежать – давно не виделись, – сказал Гена. – А у тебя, смотрю, много новых работ появилось.

– Так тружусь, не покладая рук, – пожал плечами Колесов. – Ты же на моей выставке в прошлом сентябре был – помнишь, когда Семёнов напился и выступать стал?

– Ну, ты его быстро на место поставил, – двусмысленно улыбнулся Гена.

– И правильно, что врезал! Нечего мою персоналку портить!

– После официального открытия выставки, если не ошибаюсь, продолжение было весьма бурным.

– Эх, хорошо погуляли, – вздохнул Колесов. – Я уже только в обезьяннике в себя пришел. Убей, не помню, что до этого было. Милиционеры сказали, будто витрину разбил и подрался с кем-то.

– Я раньше ушел, так что не застал этих замечательных событий.

– Вот-вот, слинял и меня бросил, злодей.

– С тобой еще толпа народу была, когда я уходил. Извини, пришлось – жена позвонила.

– Ну, если жена… Ладно, было и быльем поросло. Ты бы представил, наконец, свою даму…

Гена церемонно отрекомендовал нас друг другу, и Колесов галантно поцеловал мою руку.

– До чего приятно прикоснуться к нежной женской коже, – он даже зажмурился от удовольствия. – Спутница твоя очаровательна, это я тебе как художник говорю.