Осколки детства

Когда она дома, это здорово! Откроет воду, поможет набрать ведро и донесёт до самых ворот.

Можно постучать и в подвал к тёте Марусе. Она донесёт воду ещё дальше, хотя у неё больные ноги, но мама не разрешает. Она не разрешает, потому что тётя Маруся обязательно скажет:

– Заходи, малышка, посиди со мной!

У неё в подвале тепло и уютно, мне долго потом казалось, что подвал – самое лучшее место для жизни, потолки не проваливаются и не текут.

Половики на полу, салфетки на полках дивана, цепочка маленьких слонов, приносящих счастье… Пью чай из блюдечка, а тётя Маруся смотрит на меня и плачет.

И мама говорит, не ходи к ней, не трави человеку душу!

У тёти Маруси расстреляли дочку. Здесь, у этих ворот напротив нашего дома! Я слышала, соседка рассказывала маме, их построили у стены, и тётя Маруся кричала:

– Ривочка, Рива!

Она рвалась или спасти, или стать рядом, но немец оттолкнул её прикладом. Я словно вижу это, хотя была на другом конце страны.

Говорят, Стукалов-старший приложил к этому руку.

Наверно, так оно и есть, потому что все шарахаются от него, как от чумного. Но его это не трогает, ходит подтянутый, в военной форме, хотя никогда не был на фронте. Держится хозяином жизни и смотрит поверх людских голов. Я его очень боюсь, но он проходит мимо, будто меня вообще нет на свете.

Его посадят перед самой Победой, он вернётся через несколько лет, будет стареть и опускаться на моих непрощающих глазах, станет словоохотливым и слезливым. Помню, как соседи вежливо избегают его и звучат в пустом дворе его долгие монологи – ни о чём, одна патетика.

Если ни тёти Ляли, ни тёти Маруси нет дома, надо забирать ведро и идти во двор за угол. Там тоже ругаются, что дети разливают воду, но рычажок с колонки не снимается. И если успеешь набрать ведро и вовремя удрать, даже не влетит.

Мне это редко удаётся. Становлюсь перед ведром, берусь за ручку двумя руками и поворачиваюсь вместе с ним. При этом ведро передвигается на один шаг. И так до самого дома, и двор, и лестница, покрытая льдом.

Наконец можно поставить ведро в коридоре, и я вздыхаю облегчённо.

В то утро мы вышли вместе с Сашей. И в проходном дворе встретили мою маму!

– Дома всё в порядке?

– Д-да…

– Почему ты дрожишь? Тебе холодно? Но почему у тебя открыта шея и нет пуговицы на пальто? Как может быть тепло, когда ты не одеваешься, как следует!

Она поправляет мне платок, запахивает пальто. Я начинаю плакать, и мама тоже.