Просветлённый

В центр залы вышла гречанка-рабыня и начала декламировать стихи Сапфо, услаждая слух приглашённых на свадебное празднество. Я отвлёкся от своих грустных мыслей и прислушался.

….И из Сард к нам

сюда она

часто мыслью несётся,

вспоминая, как мы жили вдвоём, как

богинею ты

казалась ей славною,

и как песни твои ей

были милы.

Ныне блещет она средь Лидийских жён.

Так луна разопёрстая,

поднимаясь с заходом Солнца,

блеском превосходит все

звёзды.

Струит она свет на море солёное,

на цветущие нивы и поляны.

Всё росою

прекрасной залито.

Пышные розы красуются,

нежный кервиль и донник

с частым цветом.

И, нередко, бродя,

свою кроткую вспоминаешь

Аттиду ты, —

и тоска тебе часто

сердце давит…

……О, как сейчас эти слова были созвучны переживанием моей души! Я был благодарен этой рабыне за то, что она угадала мои мысли. Я подошёл к ней настолько близко, что рабыня обвила мои плечи своими руками. Она считалась рабыней Дорифора, и для нас, свободных граждан, была неприкосновенна, поэтому могла позволить себе некоторые вольности по сравнению с нашими рабами.

Дорифор являлся уважаемым человеком в полисе, его уважал архонт, к нему прислушивались и другие вельможи, входившие в Совет.

– Иди ко мне, красавчик! – произнесла рабыня, – будь сегодня моим богом Дионисом, ведь, я слышала, твоё имя – Дионис.

Я растерялся, мой взгляд остановился на прекрасной Сахиб, видевшей всю эту сцену. Персиянка удалилась, а я, оттолкнув от себя рабыню Дорифора под общий смех и веселье гостей, устремился вслед за Сахиб, которая двигалась так быстро, словно ветер.

– Эй, Дионис, остановись! Налей нам своего вина, подсласти душу, – кричали мне вслед, я мчался за убегающей персиянкой.

– Сахиб! Остановись! Сахиб!

Я нашёл её на вершине скалы, куда часто бегал я в детстве, чтобы наблюдать за пенящимся Эгейским Морем, куда приходила моя мать Афина в ожидании возвращения из дальнего странствия эскадры моего отца.

Девушка прилегла на голый камень и зарыдала. Её стройное тело облегал хитон, какие носили все без исключения гречанки-рабыни; а, наверное, на своей далёкой родине Сахиб облачалась в длинное цветастое персидское платье и шаровары. Но хитон ей шёл, и мне казалось, в этой одежде она была прекрасной, как никогда.

Я присел рядом с ней на уступ скалы:

– Сахиб, прошу тебя, успокойся. Почему ты плачешь?

Но девушка отвернулась от меня и продолжала рыдать.