Радость блаженства

Я легонько надорвала конверт и достала оттуда белый лист бумаги, исписанный аккуратным почерком. Он был сложен вчетверо. Пахло свежими чернилами, вероятно, письмо было написано совсем недавно. Я так привыкла к мелкам и иероглифам, что чернила и бумага казались чем-то невероятным, неестественным. Письмо состояло из непонятных знаков, закорючек, двоеточий, троеточий, восклицательных знаков. Повертев письмо в руках, мне пришлось сознаться, что я ничего не понимаю из написанного.

– Наверное, Анита писала на английском, а я не знаю английского.

Что же делать? А если кто-нибудь из сестёр увидит английские буквы и пристыдит меня? Ведь настоящий индиец-патриот должен ненавидеть англичан и всё, что связано с их культурой, так рьяно навязываемой нам. Это говорилось повсюду, на каждом углу, в каждом доме.

И всё же, как хочется прочесть письмо и книгу про маленькую девочку на цветке, подаренную мне Анитой в день нашего расставания в Индрапуре!

Спрятав письмо в складки платья, я в отчаянии спустилась в сад.

Я так сильно углубилась в свои мысли, что не заметила, как кто-то совсем легко прикоснулся к моему плечу. Я подняла голову и встретилась с добродушным всепроникающим взглядом рани. Она долго смотрала на меня, затем спросила:

– Что тебя тревожит, Шачидеви?

Я была рада, что встретила сестру Шанти в саду, потому что знала, она никогда не осудит меня, даже, если я попрошу её о чём-то совершенно невозможном.

Я показала ей сложенный вчетверо лист бумаги.

– Что это?

– Письмо из Джайпура от моей подруги, – сказала я.

– И ты не можешь прочесть его, потому что оно написано на английском?

Я кивнула.

– Прошу Вас, научите меня читать по-английски.

Рани обняла меня, потрепала по волосам:

– Послушай, Шачидеви. Да, англичане поработили Индию, внедрили в большинстве светских школ систему своего образования. В наших сердцах до сих пор живёт ненависть, потому что у крестьян отняли землю, а заминдарами теперь являются завоеватели. Кто знает, что ещё сотворит ненавистный Ридинг.