Дневник одиночки

Найдутся единицы, с которыми общение не причиняет мне беспокойств. За тем накатывает сильный «жор» от нехватки энергии, я ем всё подряд, лишь бы как-то снять это состояние. Мне приходится «держать себя в руках», а когда «река всё же выходит из берегов», я пью слабительное, промываю желудок, голодаю и т. д. Порой мне надоедает всё это, и тогда единственным моим желанием бывает бросить всё и уйти из жизни.

Мне хочется, чтобы меня любили, понимали, и не нужно лицемерить, повторяя одни и те же зазубренные фразы: «Жизнь чудесна», «Жизнь прекрасна».

…

…Пели церковные хоры, Аннушка сидела в углу и что-то причитала. К ней подошла старуха-монашка вся в чёрном и протянула котелок с кислыми щами, перекрестилась, чуть слышно пробормотала:

– Ешь, Аннушка, кушай Христа ради.

Аннушку оставили в покое, да и она не смотрела на посетителей: кое-кто свечу восковую пришёл поставить к иконе, чтобы молились святые угодники за его нелёгкую жизнь, кое-кто – подышать церковным воздухом, ближе быть к Богу, сколько людей, столько и надобностей.

Нахлебалась щей и вновь давай причитать. В церкви светло, кажется свет этот исходит прямо с икон, и сморят они как-то жалостливо, будто сказать хотят: «Помолись, человече, очисти свою душу грешную».

Иван Семёнович снял картуз, наложил на себя крестное знамение, вспомнив усопшую год назад супругу свою Ираиду Матвеевну, взгрустнулось ему малость, ведь без неё чувствовал он себя одиноким старым пнём, мечтал о скорой кончине, а жизнь окаянная словно пригвоздила его к этой земле.

– Кто это?

Та глянула на Аннушку.

– Юродивая, батюшка. Она-то здесь вторую неделю сидит, всё сказывает про какую-то землю, где нет ни бед, ни тревог. Сказывали, три дня пролежала без памяти, а как спасли её, всё про какую-то землю толкует.

Иван Семёнович глянул на дальний угол церкви, где отец Серафим вёл назидательные беседы с паствой, присел рядом с Аннушкой, протягивая ей целковый. Аннушка отмахнулась:

– Не возьму я. Там, в той стране и денег-то не надобно, всё есть.

– Расскажи мне о ней.

Долго юродивая всматривалась в лицо незнакомого прихожанина, но не найдя ничего предосудительного, заговорила:

– Я давно готовилась уйти туда.