И небеса однажды кончаются

Его пальцы с силой сжали тигровую лилию и, измяв её, оторвали от стебля. Он выбежал из оранжереи.

– Бертран! Не убегай!

Я бросилась за ним.

Наверняка Бертран заплакал бы, если бы общество прощало слёзы сильному полу, но оно не прощает, и их приходится сдерживать. Бертран не являлся исключением. Ему хотелось бы вылить свои чувства, но он не мог при мне. Я нашла его возле пруда. Бертран сидел в траве, грыз травинку и смотрел вдаль на отражавшееся в волнах Солнце. Оно что-то говорило ему, и возможно, Бертран понимал этот необыкновенный язык природы.

Я присела рядом с ним, и мы долго молча смотрели на яркие блики, блуждающие по волнам.

– Ты пишешь замечательные стихи, – наконец сказала я, прервав наше молчание.

– Но их никогда не услышит Сеси. Я писал для неё.

– Услышит. Ты можешь написать ей письмо в монастырь Св. мученика Августина.

– Письмо? Я об этом не подумал, Лили. Но я слышал, если монахиня даёт строгий обет, ей не разрешают общаться с внешним миром.

– Я уверена, моя сестра не давала никаких обетов, ведь в любом монастыре существует испытательный срок.

– Если она не выдержит этот срок, то, возможно, она вернётся обратно?

Зелёные глаза Бертрана выразили надежду, мне не хотелось разочаровывать его. Что-то внутри меня подсказывало мне, что он ошибался, но я промолчала.

– Пожалуйста, почитай свои стихи, – попросила я.

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, очень хочу.

Он вручил мне серую тетрадь и сказал:

– Держи. Возвратишь, когда прочтёшь.

Мимо нас пролетела стрекоза, играя своими прозрачными крыльями, я проследила за её полётом.

Бертран всё ещё жевал соломинку, затем вдруг выплюнул её, посмотрел в небо, где появились белые облака.

– Что ты там увидел?

– Знаешь, Сесилия похожа на эти облака.

Я пожала плечами:

– Возможно, ты прав.

– Как ты думаешь, Лили, это смерть господина Бовье подтолкнула её уйти в монастырь?

– Скорее всего, да, – сказала я.

Бертран достал из кармана своего пиджака лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул его.

Это был портрет Сесилии в соломенной шляпке среди ромашкового поля. Я узнала непосредственную улыбку с ямочками на розовых щеках, смотрящие вдаль, несколько задумчивые карие глаза, окружённые густыми зарослями ресниц.

– Здорово! Это ты сам нарисовал? – спросила я, наблюдая за реакцией Бертрана.

Он кивнул.

– Тебе правда нравится?

– Правда.

– Если ты её увидишь, передай ей.

– А ты?

– Вряд ли меня допустят в женский монастырь.