Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода

Русский литератор, как мы знаем, с увлечением осматривает и всемирно знаменитые достопримечательности – типа Помпей (где встречает «мессинскую барышню» и влюбляется в нее; об этом ниже), но главным образом его занимает политика и колоссальная сенсация на Апеннинах, и не только там, но и во всей Европе: катастрофическое, неожиданное исчезновение большого южно-итальянского королевства, просуществовавшего, пусть и под разными коронами, семь столетий. Именно это событие и названо – в ироническом ключе – «непостижимой странностью».

Иронией проникнута вся первая часть статьи, где обильно цитируются тексты, приписывающие неаполитанскому народу благонамеренность, консерватизм, безоговорочную преданность трону и Церкви. Представленное затем досье на ретроградное неаполитанское правительство, с воинствующей цензурой и политическими репрессиями, было явно мотивировано и собственным опытом автора в России. Как и многим тогдашним русским диссидентам, республиканцам, социалистам и прочим, многим неаполитанцам пришлось оставить родину: «Неаполь теперь не в Неаполе, а в Турине», – констатирует Добролюбов.

В целом весь очерк не может не удивить своей повышенной эмоциональностью – казалось бы, какое дело русскому путешественнику до неаполитанских проблем? Уверены, что правы и первые читатели этого текста, и позднейшие его исследователи: Добролюбов, писавший о королевстве Обеих Сицилий, думал о России, и мечтал о ее коренном изменении – в сторону интеллектуальной и личной свободы, в сторону просвещения и освобождения народа (напомним, что статья писалась, когда в России еще существовало крепостное право).

Что предполагал сказать автор в последней части статьи, которую не стал писать, так как уже вторая ее часть, с обличениями бурбонского режима, была запрещена бдительной отечественной цензурой?

Конечно, он должен был объяснить читателю «непостижимую странность» неаполитанской истории. Во-первых, вероятно, он высказался бы о природном стремлении человека (и народа) к свободе, которая существует всегда, пусть подспудно и при внешне лояльном поведении даже по отношению к репрессивному правлению.

Во-вторых, и думается, это стало бы главным, Добролюбов вывел бы образ народного вожака, Гарибальди, способного зажечь сердца людей и привести их к новой жизни, со сброшенными оковами деспотизма. Полагаем, что Добролюбов стремился передать своему читателю послание, что и вроде бы сверхмонархическое русское общество в одночасье может отринуть многовековой престол.