Ничё – жить можно

Она даже слегка улыбалась, поправляла платье, волосы, словно собиралась к кому-то в гости.

– А я? А сыны? – глухо говорил Апой.

Он смотрел, как улыбается жена, как радуется тишине, и думал, что скоро всё уйдёт из его жизни, жизни жены, как уйдёт и из жизни сыновей, как ушло из жизни его отца, матери и как бы ни хотел человек задержаться в этом мире – не задержится.

Апой и жена проходили к высокой старой акации и останавливались возле могилы, обнесённой железной узорчатой оградкой, за которой стояли столик, лавочка.

– Тоскуешь ты, мать, – говорил Апой. – Тоска тебя к другой жизни и тянет.

– Тянет, – соглашалась она и смотрела на фотографию, с которой улыбалась дочь. – А я вот живу, Люда, – говорила она, – и папка живёт.

Говорила так, словно упрекала себя, что зажилась на этом свете, словно отняла у дочери какую-то радость, словно её жизнь была и лучше, и светлей. Она развязывала узелок, доставала пряники, конфеты, рюмку…

– Ты пока выпей, – говорила она Апою, – а я побеседую с дочкой.

Она рассказывала о том, что не успела рассказать, что раньше не замечала и не чувствовала, и звала в мир своей выдумки.

– Мать, – говорил Апой. – Ты лучше поплачь. Тоска со слезами и выйдет.

– А я сейчас не тоскую, – отвечала она. – Мне сейчас хорошо. Я с дочкой говорю. Ты выпей.

– Может, и ты приголубишь? – спрашивал Апой. – Трошки.

– Трошки можно.

Апой наливал водку в гранёную рюмку, жена слегка прикасалась к рюмке, а потом становилась на колени и руками разглаживала песок на могиле, словно ласкала. Апой смотрел на её опущенную голову, руки, перебиравшие искусственные цветы, и никак не мог смириться с тем, что уже поджидало и его, и жену.

Лёгкий ветер пробегал по верхушке старой акации. Она тихо шелестела листьями. И Апою казалось, что старая акация, как и он, тоже когда-то знала и видела другой мир.

– Я когда умру, так ты меня похорони с дочкой. Мать возле дочери должна лежать, – говорил она. – И сам потом к нам приходи. Мы тебя ждать будем. Что тебе одному тут делать.

Апой выпивал ещё рюмку, а легче не становилось. А жена все говорила и говорила, как говорила уже не раз. И Апой чувствовал, что она привыкла к этой мысли, смирилась, не пугалась, а ждала…

– А ты знаешь что, мать, – начинал Апой.