Во саду ли, в огороде

Это было так весело и здорово, что я помню до сих пор – машина шарахается из кювета в кювет, все встречные шофёры кричат:

– Ты там не выпил часом?

И счастливая по макушку девчонка за рулём.

Это называлось не дачи, а коллективные сады. И фазендами их тогда никто не называл, рабыня Изаура вошла в нашу жизнь значительно позднее.

Благодатный чернозём, с километр глубиной… Нужно было иметь немыслимый заряд отрицательной энергии или быть совершенным неумёхой и лентяем, чтобы не принялся любой прутик, что ни воткни.

Плохо было только с водой. Её давали в определённые дни и часы, и я их не пропускала. Но вдоль забора по дороге тянулась глубокая впадина, и каждый дождик заполнял её до краёв.

Я лила и лила эту воду под свои прутики, до ста вёдер выходило. Возвращалась домой совершенно без сил, но какое это имело значение! Я была там счастлива…

А потом лежала в сердечной клинике после развода. Сад оказался заброшенным и не нужным никому, кроме меня. Жена брата любую нашу с мамой просьбу о помощи воспринимала как посягательство на её собственность.

А земля уже воздавала нам сторицей за труды – виноградом, черешней, абрикосами, грушами, яблоками, – всем, чем богат наш юг.

Я лежала в клинике и просто ждала, когда сердце перестанет разрываться от горя. Не сразу, но перестало.

Приходила мама, сидела рядом. По её мнению, развод был самым разумным поступком в моей жизни.

– Ты всё сделала правильно, но сад придётся продать.

– Мам, можно же не гнаться за идеалом, работать по силам.

– Вокруг мои сослуживцы, мне будет стыдно за неухоженный сад. И посмотри на себя, ты и здоровая падала с ног!

Я сдалась. А через год сад снесли и построили жилой квартал. И я вбила себе в голову, что это из-за меня, из-за того, что я предала его и он лишился моей защиты.

Это навсегда осталось утратой, с годами их всё больше. Я тогда дала себе зарок, я много дала себе зароков. Больше никогда не выйду замуж, любовь отдельно, бумаги отдельно. И никогда не посажу сад.

Никогда не говори никогда! Столько лет прошло, пока земля снова потянула меня к себе. Теперь она была бедной, больной, нуждающейся в уходе ещё больше, чем я сама.

Как-то я заехала на рынок и увидела старушку с рассадой клубники.