Когда заговорят камни

Вот потому и торопился, надо же было хоть немного разгрести тот холостяцкий беспорядок, хоть как-то показать свою так и не состоявшуюся аккуратность.

Сумку с книжками – за шкаф, ботинки в ящик низенького пузатого комода, а вот с постелью придется повозиться. Места всем не хватит и если придвинуть стол к кровати, то на ней спокойно усядутся человек пять. Я даже улыбнулся своей находчивости. А если ещё она сядет рядом со мной? Надо будет попросить этого толстяка Герберта, что бы он занял мне место рядом с ней.

Состроив самую приветливую улыбку, ринулся открывать двери.

За дверью, вместо веселой ватаги, стоял почтальон.

– Герр Генрих Рейнгарт?

– Да это я!

– Попрошу предъявить документ, удостоверяющий вашу личность! Вам заказное письмо из Аргентины.

Пока я искал паспорт, лихорадочно вспоминая, кто это мог прислать мне письмо из этой далекой и жаркой страны, почтальон, достал из сумки длинный белый конверт, щедро оклеенный марками.

– Распишитесь в получении, – служащий, заполнив бланк, протянул его мне.

Вручив письмо и пожелав всего хорошего, почтальон затопал, спускаясь по лестнице. Лифта у нас не было.

Я, повертев конверт, подошел к торшеру, и зачем-то включив его, посмотрел плотную бумагу на свет. Ничего не было видно.

«Из Аргентины… Кто это может быть?» – смутная догадка терзала меня.

Это было нашей семейной тайной. Впрочем, и не такой уж тайной для меня. Отец, как-то в гневе орал на мать: «Ты такая же гестаповка, как и твой дед! Хоть и спрятался он в Аргентине, но все равно его найдут! Найдут и повесят!» «Да за что его вешать? – слабо защищалась мать, – он ничего преступного не сделал. Служил в ведомстве Бормана. Многие служили. Время было такое». Я тогда не знал Бормана, что может знать пятиклашка?

А вот слово – Аргентина, мне запомнилось! Вкусное такое слово.

Едва я открыл дверь, родители сразу прекратили ссору и приветливо стали расспрашивать меня о школьных делах. Какая-то фальшь была в их любезных улыбках.

Через полгода их не стало. Автокатастрофа в доли секунды оборвала жизни моего отца и матери. Я тогда не плакал. Только мысль терзала меня: «Ну почему они?»

И в интернате, уже в другом городе, студентом, где сейчас я живу, дал я волю слезам.