Дым империи

Случилось что должно на свете —

На мелочь судьбу разменял…

Но папа на велосипеде

Ещё покатает меня,

Ещё я поплачу над мамой —

Ушедшей, седой, молодой…

Ещё постою я, упрямый,

Под нашей печальной звездой…

Скарабей

Когда я вышел из Египта —

Был молодым, весёлым, гибким,

Как абиссинская лоза.

Мы шли тогда по самым гиблым

Местам, и ветер ел глаза.

Потом я возле золотого

Тельца плясал, и гибло слово,

Горел песок, и стыла кровь…

Мне не было ни сна, ни крова,

Ни мяса жертвенных коров.

Я жил как шёл, кормился маном,

За облаком сухим и странным

Топтал пустынную тропу,

И знал, что там, за Иорданом,

Нет места беглому рабу.

Я умираю на границе,

И только молодые птицы

Летят свободно надо мной.

Я знаю: сын меня стыдится,

Уже чужой, уже иной.

Я вижу, плача и слабея,

Как амулет он сдёрнул с шеи —

Египетский подарок мой.

И золотого скарабея

Швырнул недрогнувшей рукой.

Сестрорецкое

В забубённом Сестрорецке, возле озера Разлив,

Я своё пробегал детство, солнцем шкурку прокалив.

Там, где Ржавая Канава, там, где Лягушачий Вал,

Я уже почти что плавал, далеко не заплывал.

Эта финская водица да балтийский ветерок…

Угораздило родиться, где промок я и продрог,

Где коленки драл до мяса – эту боль запомнить мне б —

Где ядрёным хлебным квасом запивал солёный хлеб,

Где меня жидом пархатым обзывала шелупня,

Где лупил я их, ребята, а потом они – меня.

Только мама знала это и ждала, пока засну…

Я на улицу с рассветом шёл, как будто на войну.

Чайки громкие летали, я бежал, что было сил,

Со стены товарищ Сталин подозрительно косил…

Сам себя бедой пугая, сбросил маечку в траву,

Приняла вода тугая, и я понял, что плыву!

Непомерная удача, я плыву, а значит – жив…

Называлось это – дача, детство, озеро Разлив.

Прадед

Мой прадед, плотогон и костолом,

Не вышедший своей еврейской мордой,

По жизни пёр, бродяга, напролом,

И пил лишь на свои, поскольку гордый.

Когда он через Финский гнал плоты,

Когда ломал штормящую Онегу,

Так матом гнул – сводило животы

У скандинавов, что молились снегу.

И рост – под два, и с бочку – голова,

И хохотом сминал он злые волны,

И Торы непонятные слова

Читал, весь дом рычанием наполнив.

А как гулял он! Стылый Петербург

Ножом калёным прошивая спьяну,

И собутыльников дежурный круг

Терял у кабаков и ресторанов.