Дым империи

Шёл ветер с четырёх сторон, вбивал мне в глотку крик,

И шрамы поперёк лица мне рисовала смерть…

В окно с наклеенным крестом я видел, что бегу

Там, где у хлебного стоит, окаменев, толпа —

На той проклятой стороне, на страшном берегу,

Куда всегда летит шрапнель, бездушна и слепа.

Смотрите, я улёгся в снег, пометив красным путь,

И мамин вой ломал гранит, и гнул тугую сталь…

Я там оттаю по весне, вернусь куда-нибудь,

И позабуду, что хранит во все века февраль.

Я сбросил эту седину, я спрятал в пальтецо

Свои промокшие глаза, небывшую судьбу.

От страшного рубца отмыл промёрзшее лицо,

И в памяти заштриховал: по снегу я бегу…

Сухари

А бабушка сушила сухари,

И понимала, что сушить не надо.

Но за её спиной была блокада,

И бабушка сушила сухари.

И над собой посмеивалась часто:

Ведь нет войны, какое это счастье,

И хлебный рядом, прямо за углом…

Но по ночам одно ей только снилось —

Как солнце над её землёй затмилось,

И горе, не стучась, ворвалось в дом.

Блокадный ветер надрывался жутко,

И остывала в памяти «буржуйка»…

И бабушка рассказывала мне,

Как обжигала радостью Победа.

Воякой в шутку называла деда,

Который был сапёром на войне.

А дед сердился: «Сушит сухари!

И складывает в наволочку белую.

Когда ж тебя сознательной я сделаю?»

А бабушка сушила сухари.

Она ушла морозною зимой.

Блокадный ветер долетел сквозь годы.

Зашлась голодным плачем непогода

Над белой и промёрзшею землей.

«Под девяносто, что ни говори.

И столько пережить, и столько вынести…»

Не поднялась рука из дома вынести

Тяжёлые ржаные сухари.

Точу ножи!

Страшноватый, кривоватый, он ходил: «Точу ножи!»

Голос тихий, как из ваты, как из каменной души.

Мы дразнили инвалида, рожи корчили вдали,

И швырял он, злясь для вида, мёрзлые комки земли.

Шляпу надевал из фетра, улыбался криво нам,

Молча раздавал конфеты осторожным пацанам.

А под вечер, водки выпив, не сдержав тяжёлый вздох,

Он кричал болотной выпью: «Швайне, ахтунг, хенде хох!»

Бормотал, дурной и жалкий, про войну, про спецотдел,

Как боялся, как сражался, как десятку отсидел.

С воем задирал штанину, и совал протез в глаза,

И стекала по щетине бесполезная слеза.

…Утро стыло в переулке, и не видело ни зги.

За окном, в пространстве гулком, слышались его шаги.