Дым империи

От Игарки ельник мне, сойдя с ума, кивал,

Я бы Богу помолился – не умел ещё.

Как я спасся, как я выгреб, как лежал в траве,

Как товарищи вливали водку в глотку мне,

Всё забыл, остались только крохи жалкие,

Стариковские мои огни болотные.

И увидеть не помогут ни одни очки,

Как несёт меня тугой поток на лодочке,

Как висит вся жизнь моя на тонкой ниточке,

Как бежит мой друг по берегу в пилоточке…

Кирпичный завод

Когда колёса долбят: «Ухта, Инта, Воркута…»,

Кому охота ехать в гиблые эти места?

Но саднит моя память, до боли свербит, дерёт:

Стучат, кричат колёса про старый кирпичный завод.

В тридцати километрах от этой твоей Воркуты,

Где горят мосты, где снега чисты, а дома пусты,

Где речка Юньяга до дна

застыла в пространстве густом,

Лежит мой родич, еврей —

под простым православным крестом.

Их в тридцать восьмом уравнял трибунал,

побратал расстрел —

Пятьсот мужиков, пятьсот затоптанных в землю тел.

Не выдалось сгинуть моей родне на большой войне,

Потом за всех мой отец отвоевал вдвойне.

Как стоял я, вчерашний солдатик, и плакал о том…

Как хватал этот горький воздух обветренным ртом…

И северный ветер выл,

и каменный воздух стыл —

И горели мосты, но снега оставались чисты.

Григорий

Бывший вор Григорий (знаю, бывших воров не бывает),

Жил в забытом балке на границе тундры и леса.

По наколкам на сморщенной коже

читалась судьба кривая,

А якутская малица как от парши облезла.

Сколько лет ему было —

двадцать пять, пятьдесят или триста…

Он ушёл от людей,

прислонился к зверью и деревьям.

Не боялся морозов, полярных ночей и риска,

И казалось – он вырос здесь, словно коряга, древний.

Бывший вор Григорий свалил по снежку оленя,

Под балком вырыл погреб, набил его льдом и рыбой.

Только чая и хлеба, да махорки для зимней лени

Не хватало ему… «Солдатики, вы помогли бы!»

Я его приручал, как шального полярного волка,

Пил чифирь, слушал байки, и он становился добрее.

Угощал пацанов на морошке настоянной водкой

И всё шутки шутил про морозоустойчивого еврея.

Уезжали, когда эта тундра от края до края

Синим, красным цвела, словно вынырнула из мрака…

Бывший вор Григорий (да, бывших воров не бывает)

На пороге стоял, желваками играл, не плакал.

Трава

Мне бы уехать в Сибирь за травой,

Дикой, медвежьей, горячего рода.