Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений

И камча, что лошадь кровянила,

Шевельнулась, подавая знак,

И тотчас же в сторону аила

Поскакали известить зевак.

Спешились и двинулись неспешно,

Ибо злобе в мире места нет:

Всё, что совершается – безгрешно,

Лишь в глазах – тот красный волчий свет.

Равнодушен перед псовой ратью,

С пьяным ветром сглатывая кровь,

Волк молчал —

И смертный свет во взгляде

Был уже бесплотен, как любовь.

Ночь сквозила сумеречной тучей,

Скоро обещая холода.

Плакал, бился родничок в падучей,

Первая прорезалась звезда.

Жизнь кончалась, серая и злая,

Знающая, что она – права.

И тяжёлой кровью, догорая,

Пропиталась жёсткая трава.

…Для того ль моя – бурлит по жилам,

Чтобы в горле вспоротом моём

Где-то, за каким-нибудь аилом

Плач и песня хлынули огнём?!.

Время и любить, и ненавидеть,

Умереть, когда тебя казнят.

Мне бы только их глаза увидеть —

Красный свет, малиновый закат.

У памятника Семёнову-Тянь-Шанскому

Рыжий Лось и Олень золотистый

от века стоят на рассветных холмах,

ноздри вздрагивают – в них вползает заря

дикокаменной эры.

И за дымкой ущелий,

возлежа на своих пестротканых полях,

в смуглом золоте зноя Хива

протянула к ним нежную лапу пантеры.

Виноградный Коканд стал игрушкой в руке кочевой —

беки режутся лихо, усмешка в прищуре манапов.

Но и принц, и дехканин —

одинаково нищи над горной рекой:

жизнь прошла,

и ложится соха на траву, и скипетр падает на пол.

– Отрешимся от русских! – надсадно кричит Калыгул.

Что ж, будь им, я бы те же слова, словно соль,

сыпал светлым ущельям в разверстую рану.

Пусть сдерут с меня кожу,

я так же кричал бы в лицо Ормон-хану!..

Но хозяин тотема прищурился жёстко —

и мира я не всколыхнул.

Это – правда твоя:

что с того, что, поэт Калыгул,

ты проспорил тогда? —

все ошибки политика в прошлых и прочих эпохах —

прозренья поэта.

Ах, кому это нужно…

Кремнистых столетий шальная вода

истощит ледники, всё нам скажет поэт,

но последняя песня – не спета.

Скачут всадники редкой цепочкой.

Посольство?..

В дремоте – манап,

в средоточии юрт – средоточье родов,

и для племени – времени бег не имеет значенья.

Спрыгнул с лошади стройный поручик Семёнов —

он духом не слаб,

он ещё наречётся Тянь-Шанским, сенатором станет,

но это не вспомнят кочевья.

Бесконечная Азия счёт своим дням не ведёт,

век не движется, ибо бессмысленно это движенье.