Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений

Чем этот миг – а чем он, кстати, плох! —

не смена двух заждавшихся эпох,

истосковавшихся по чувству меры?

90-е

Свершилось! Перед бездною стоим,

ломает плечи тяжесть ожиданья,

горчит в груди искусство выживанья,

скукожилась душа, как третий рим.

Уходят дети к алтарям чужим

под дудку крысолова мутной ранью,

мир выдохнешь навстречу умиранью —

но каждый вдох опять непостижим.

Затихнем, веру терпкую тая.

Что толку ныть – её мы звали сами! —

нависла тень: огромная змея

заменит небо.

ползёт на зов гипноза бандерлог,

как в прежние века под небесами.

Сомнамбула

На плоть огненосного стяга прожектор глядит, не дыша.

Из сомкнутых стен саркофага

карабкается душа.

Мучителен час, и не спится, истории пуст чистовик,

лишь каменно-юные лица застывших в дверях часовых.

Сомнамбулы лёгкая поступь:

меж граней, гранита, громад

уходит он в ночь, не опознан, мучительным зовом объят,

согбенной бредущей фигурки не ищет чиновный патруль,

проспекты московские гулки на каменно-юном ветру.

Да полно! – то он ли, летящий в безвременье с броневика

на крыльях идеи легчайшей с презрением боевика?

Да полно! – то он ли, ведущий по чёрной брусчатке с тех пор

в чудесный, бескровный, грядущий, немыслимо светлый простор?!

Не бросить на прошлое взгляда – его отсекли на века

ледовые ночи Кронштадта, слепые подвалы ЧК,

и смотрит грядущее немо, и миной, заложенной в нём,

пылает звезда Вифлеема, себя пожирая огнём.

Однако эпоха сменилась,

и дух обращается в прах,

чтоб нам пробужденье явилось

бессмертьем, похожим на страх:

принесшее злобную волю, погасло – спроси, отчего? —

покрытое жёлтою болью его восковое чело.

Своих вожаков пожирая, европами призрак бредёт,

и бредит морозная стая десертом российских широт,

разверстою плотью аллея в андреевской голубизне —

и чёрный квадрат мавзолея ликует в багровом огне.

Столетьем доноса и сыска страна эта будет жива,

но Горки – извечная ссылка, обманутый всхлип торжества:

ржавей, людоедка-«Аврора», дари же, безродный борей,

в ликующей плоти террора просторы родимых морей.

Под утро, в минуты глухие идёт он – печаль и укор,

где стены отеля «Россия», где радостно-скорбный собор,

где слиты видения стали и времени древняя медь,

где русские очи устали на Спасскую башню глядеть.