Бабочка

Видел бы он мою девушку в Лондоне, в чёрном бушлате с обшлагами и коротких перчатках – бахромой и цветом – в гвоздики, над росистой Темзой – боюсь, что не нашлось бы у него таких цветов.

Пустыня, древняя пустыня пленила Эмбер как эталон первозданной вечности. Однажды, в наших беспечных поездках по пескам я сбил тщедушного пустынного зайца.

Эмбер упала перед ним на колени, заламывая руки.

– Убийца! – снова и снова бросала она, роняя слезы в несколько карат каждая, и не было мне прощения на этом свете.

Знакомства Эмбер с моими коллегами всегда принимали неожиданный оборот, и я чувствовал в этом некоторый оттенок собственной вины. Накануне её встречи с Массимо у меня с ним возник диспут на тему итальянской культуры и её влияния на моё пионерское детство.

– О, а я помню песню итальянских партизан! Как там, о мамма, чао?

Массимо с удовольствием прищурился:

– О нет, сейчас это гимн итальянских коммунистов… – и замурлыкал –

– О Бэлла чао, чао, чао…

Выступив навстречу Эмби, он задумчиво пропел гимн компартии, она попятилась.

– Весь день теперь не могу отвязаться от этой мелодии!

Через минуту они уже мило перебрасывались шутками о лондонских пабах. Проклятье!

Максимке тридцать два года (а выглядит на 25), он рослый, великолепно сложенный брюнет с гипнотическими глазами, увлекается плаванием и мотогонками, и при этом у него оксфордское чувство юмора.

Всё остаётся позади, когда моя девушка касается моей щеки и уводит меня за дверь офиса, до утра, и как будто навеки.

– Ну что ж, Эмби, у тебя есть маленькая тропинка, буквально два с половиной метра, и тебе нужно всё успеть!

Она опять стоит у окна, а я сижу в кресле. Она сама выбирает одну из наших любимых композиций «Юрай Хип» – Странствующий – и под неё проскальзывает свои метры на высоких каблуках, по пути оставив на ламинате абсолютно всю одежду.

– Я-то это могу, а вот что ты можешь? – она оплетает руками мою шею, приземляясь мне на колени.