Клиффхэнгер

Схватил стакан, залпом допил то, что в нем оставалось и невозмутимо – а главное, очень ровно – зашагал к машине.

– Эта история могла быть поучительной, – печально заключил Лева, – если бы нас поймали за кражу или если бы мы разбились все насмерть пьяные…

Настя немного начала икать от смеха.

– Ну, если бы вы разбились, для меня эта история точно не стала бы поучительной, – заметила она, вытирая слезы, – потому что мне бы ее никто не рассказал.

– Тоже верно, – согласился Лева. – Ну, в общем, я не горжусь, но и стаканы хорошие, конечно.

– Так выпьем же за то, – подхватила Настя, – чтобы всегда замечать хорошее, никогда его не игнорировать…

– …но чтоб при этом можно было им еще и гордиться! – согласился Лева.

***

И здесь, конечно, размышления о судьбе героя – или любые размышления – буду писать для удобства курсивом.

Рядном сквозных, красивых, трепещущих…

Не самый я, конечно, удачный у мамы с папой вышел. Нужно было настоять на братике или сестричке.

А я, дурак, не просил.

Это превращается в дневниковую запись, хотя откуда мне знать, я и дневников-то не вел никогда.

Дорогой дневник! Сегодня я опять бессмысленно жив…

Странное дело: дневник – это тетрадь, а ночник – лампа. Утренник – это детский праздник, ну или, на крайний случай, мороз, а вечерник – человек…

Злобный: Вечерник, конечно, человек. А ты – осел!

Дружище: А кто так обзывается, тот сам так называется!

Лев: Так-то! Хотя, подождите-ка…

***

И с того самого разговора на чужой кухне до пяти утра, с тех самых полутрезвых откровений и открытий все началось – и, казалось, не имело шанса закончиться, будто эти двое должны проговорить вот так, как минимум, всю жизнь.

И они говорили. Семь лет.

Говорили на всех возможных языках, понимая друг друга бесконечно, строили свою Вавилонскую башню – или башню из слоновой кости. Снаружи ничего не было, потому что настоящий мир существовал между ними и внутри них.

Лева закрывал глаза и на черном экране век смотрел этот прекрасный диафильм: вот они с Насинькой гуляют по парку. Вот танцуют вечером на площадке уличного кафе, он смущается – я же совсем не умею танцевать!, она смеётся – я тоже!, и – танцуют потрясающе. Вот они лежат на узкой неудобной кровати в его съемной квартире, она прижимается к нему и что-то рассказывает…что? Ах, да, опять, наверное, этих их шуточки глупые про Моне и Мане.