Состояние сохранности

Я же, зачитавшись в углу какой-то научной «ересью», не слышал всеобщего радостного возбуждения («Вот оно! Началось!»), и очнулся лишь тогда, когда всё вокруг стихло. Поняв, что рискую что-то пропустить, я захлопнул книгу и побежал за родным коллективом. Но процесс захлопывания книги совершенно исключил процесс смотрения под ноги, поэтому я налетел на оставленный Владимиром мольберт и картину на нём. Результатом столкновения было то, что я оказался на произведении искусства, а точнее, на полотне одного весьма известного художника какого-то пыльного столетия.

Ужасу моему не было предела!..

Перспектива всю жизнь посвятить выплате стоимости этого полотна встала передо мной во весь рост. Я медленно поднялся с живописи, посмотрел на неё. Так и есть: следы моих пальцев на коне и на доме…

Что же делать?

Не найдя героического решения, я поплёлся к коллегам, и присоединился к работе, стараясь не смотреть на Владимира.

Я не спал всю ночь, нервно пил чай и думал, что предпринять. В конце концов, решил подойти к реставратору и во всём признаться: пусть убивает, как хочет.

Утром я очень нехотя шёл на работу: любовался на старинные дома, кормил уток на речке, помогал бабушке перейти через дорогу, снимал кошку с дерева, спасал воробьёв от спасённой кошки… Душа, вероятно, напоследок хотела сделать как можно больше добрых дел, чтоб было с чем являться на небеса.

Однако пришёл я вовремя. Медленно открыл дверь в мастерскую, вошёл. Полотна не было! Ещё вчера оно стояло на проходе (я, разумеется, поставил его на прежнее место), а теперь там находился лишь грустный мольберт, своим скелетом закрывающий почти всё небо в окне. Владимир преспокойно наливал кофе, и, судя по всему, вовсе не собирался меня убивать.

– А где же картина? Что вы с ней сделали? – спросил я дрожащим голосом.

– Да ничего особенного. Покрыл лаком и вернул заказчику.

Далее я, по понятным причинам, решил не расспрашивать.

Через много лет я прочитал в одном серьёзном исследовании, что следы пальцев на полотне знаменитого художника N – это свидетельство его бешеного темперамента, «творческого горения», почти экстаза, в котором он создавал свой шедевр.