С тобой и без тебя…

Голова неестественно повернута в сторону, и, если бы не храп, можно подумать – не дышит.

Надя подняла упавшую скамеечку, села, уронив руки. Глаза наполнились слезами, и они тихо потекли по побледневшим щекам.

– Ну, как там?

Дед Тишка управился с конями, замотал вокруг столба яслей вожжи. Лошади с хрустом грызли ячмень.

– Лежит, как бревно. Матери с Олей нету, может, у Матрёны?

– Придут, куда деваться. Квасу принесла?

– Вот ведь бестолковая!

Схватив со штакетника ковш, побежала в сени, где стояла бочка с квасом.

Попив, дед вытер ладонью мокрые усы, крякнул от удовольствия, погладил Надюшу по голове.

– Не кручинься, Бог даст, всё обойдётся.

Взвалив вязанку на спину, тяжело шагнул за калитку.

Надюша вышла вслед. Присела на лавочку у палисадника и стала ждать мать и сестру.

… Шел 1925 год. Далеко, в больших городах, кипели политические страсти. В Мазеповке было сравнительно тихо. Селяне пережёвывали правительственные новшества, не веря в их благо. В лавках, заваленных промышленными товарами, уменьшились цены, в сельсоветах отдавали в аренду земли, совсем бедным предлагали кредиты.

Крестьяне страшились перемен, особенно зажиточные. Поблажки их не касались, на их земли был введён дополнительный налог. Чем больше у тебя земли, тем сильнее налоговый пресс. Бедным стало немного радостнее, хотя они не особенно охотно брали кредиты, подозревая подвох. Но всё ж вздохнули с облегчением.

В тот год урожай добрый, можно и государству сдать, и себе оставить, чтобы потом на промышленные товары поменять, а то совсем обносились.

До принятия щадящего закона много мужиков подалось в город на заводы, чтобы прокормить семьи. Весной многие вернулись с надеждами на перемены.

Из-за теплой осени убрали всё до зернышка, осталось кое-что за домами, бабы там копаются. У сельсовета мужики брали наряды, обсуждали перемены, судачили. Только отпраздновали Пречистую, впереди Покров. Настало время свадеб. В лавках брали материю на платья по справке из конторы: сколько зерна сдал, сколько задолжал.

Расчёт производился после полной сдачи поставок.

Праздники отмечали и старые, и новые. Старые – тихо. Власть закрывала глаза, потому что сама ещё не отошла от привычного. А поесть на дармовщину вкусного гусиного холодца и выпить граненый стакан первача, настоянного на различных травках, никакой дурак не откажется. Партийцы выпивали, закусывали, а на прощанье делали суровое лицо:

«Ты того, помалкивай. И завтра чтоб, как штык, остатки привёз.