Багульника розовый дым

Кстати, люди, изредка попадавшиеся на пути, тоже вели себя странновато. Серые просто захлебнулись от восторга, когда я побежал, тряся остатками маминой роскоши, предоставив реальную возможность несущейся своре хоть что-то оторвать от этой красоты. До школы я дотянул, но с большими потерями.

Игра мне начинала нравиться. Когда вокруг меня сбегались с поселка все собаки, я бросался бежать и, видя, как они радостно устремляются за мной, вдруг резко останавливался и начинал вращаться в таком фуэте! Да так, что мои лохмотья превращались в балетную пачку.

В этом драном зипуне я так и доходил до конца учебного года. К весне став намного короче, наконец, закончилась давняя история голубого пальто. А спустя много десятилетий, когда и мой собственный срок годности вышел, я с удивлением отмечаю, что эти моменты послевоенного существования нисколько не омрачают нашей памяти, а только еще более укрепляют убеждение, что это детство было по-настоящему счастливым.

А время, хитро улыбнувшись, ответило еще на один вопрос, что недостаток-то легче пережить, чем изобилие.

Так-то.

Покров Пресвятой Богородицы

Домишко наш гнездился на отшибе поселка и, в случае чего, до людей просто не докричишься. Лютой зимой сорок четвертого, когда среди голодавших селян мы видели потухшие лица и глаза, – это гнетущее скорбное свидетельство войны, – мама к Новому году всякими правдами и неправдами ухитрилась-таки выходить поросенка. И этот варнак был уже в весьма солидной весовой категории. Секрета из того не делала, кормила с осени лебедой да кислицей.

Случались и какие-то объедки с рабочей кухни.

Животинку за легкий нрав и известное отношение к немцам кто-то с улыбкой обозвал бюргером. Так и пристало. Толстенький бюргер жил вместе с нами, беззаботно похрюкивая в своем углу, наполняя половину дома всегда предсказуемым, но не самым изысканным ароматом.

А за частоколом двора мохнатая ночь уже поглощала собою всякую видимость, гасила звуки и окна затертого среди заснеженных гольцов человеческого обиталища.

Где-то в неведомой стране немыслимо далеко был наш отец. И полыхала вой на. Его фронтовые письма-треугольники, изредка доходившие до нас, потрясали всякое воображение, вселяя абсолютную уверенность, что это он, наш отец, один на поле боя сражается с полчищами врагов все эти годы, месяцы, дни до неизбежной Победы.

К вечеру, мал мала меньше, мы уже соловые, валясь от голода и усталости, сидели рядком на лавке. Мама, тихонько напевая, что-то собирала на стол.