Багульника розовый дым

Она и разрушила невольное замешательство, подоткнув фартук и весело глянув на вошедшего отца, всех пригласила к столу. Подчиненные повскакивали с лавки, обрадовавшись, что попали в состав приглашенных. Но капитан, пригвоздив их взглядом, стал пространно объяснять, обращаясь к маме, что это не положено и что они как бы при исполнении: «Поймите нас, Анна Петровна…». Но маме давно было известно и то, как хочется кушать при исполнении. Не дослушав слабые аргументы в речи капитана, мама отреагировала: «Ну, Вам как хотитца, товарищ капитан, а хлопцев я зараз накормлю, с устатку-то молодые дюже проголодались.

Эвон как прижухли, присаживайтесь!»

Уже где-то через час горемыки, ухайдокавшись за день безрезультатных поисков, накормленные и обласканные, похрапывали без задних ног в соседней комнате на отцовском тулупе под большим лоскутным одеялом. Так был реализован еще один пункт ее нехитрого замысла.

Как бы между делом на столе появилась бутылочка вспотевшего и чистого, как слеза, первача. Мама, подсев к мужчинам, весело и непринужденно залпом осушила граненые сто грамм.

Отец выпил не торопясь, как бы смакуя каждое мгновение этой жизни, цену которой он теперь знал не понаслышке. Не Бог весть какой праздник, но повод, однако, был. Вой на еще не померкла в его глазах и не затихла в памяти, она, будто впитавшись в кожу и сердце, гремела в нем ночами, и мама часто подолгу не могла успокоить, освободить его сознание от этого былого кошмара.

Грозного капитана, оказалось, звали Николаем. В этой затянувшейся негромкой беседе он уже неизменно обращался к моим родителям по отечеству.

Я-то знал, что немецкий парабеллум отец привез еще с фронта. Это был элегантный офицерский пистолет с белой костяной рукоятью, поблескивающий воронеными гранями совершенных форм. Настоящий военный трофей, доставшийся ему в бою. Изрядно подвыпивший капитан изредка еще пытался вернуть уже потерявшую прежнюю остроту тему разговора: «Яков Тимофеевич, Вы поймите меня… Поступило заявление… Как уполномоченный, я просто… Николай…».

А батя, уже не слыша собеседника, переносясь мыслями куда-то очень далеко, в задумчивости неторопливо вспоминал: «Освобождали какой-то городишко. После артобстрела и авиации ворвалась пехота, и завязались уличные бои. Автоматы захлебывались очередями. Мы, прикрываясь танками, валили гансов, как сорную траву. В этом хаосе началась паника. Наступление было таким жестким, что немец дрогнул и, не выдержав, побежал, оставляя штабеля убитых и раненых.