Майя / Maya

Что разрешить загадку, нужно просеять чушь и найти бисер, разбросанный перед свиньями. Для меня правда здесь, на этой сцене.

Большую часть моей жизни вокруг меня царил ужас. Чистки. Война. Государство управлялось несущими смерть клоунами, которые ненавидели меня, боялись и хотели использовать в своих целях. Но здесь, на сцене Большого театра, все это казалось иллюзией. Мне всегда казалось, что Большой населен призраками. До сих пор у меня по коже бегут мурашки, когда я вхожу в пустой театр. Любой театр, но особенно в Большой.

Если театр пуст, то, прислушавшись, ты слышишь дыхание Бога. И нет места более святого, чем сцена театра.

Сцена – это дом. Остальная часть мира представляется мне иной раз домом Бога после его смерти. Где, возможно, живет дьявол или сдает его нам в аренду, и кто-то постоянно наблюдает за тобой. Когда за тобой наблюдают постоянно, возникает ощущение, что ты прозрачная. Оскверненная. Но на сцене это нормально, потому что там выбор за тобой: ты хочешь, чтобы за тобой наблюдали.

Это твоя мечта, и ты выходишь на сцену, чтобы разделить ее со всеми, у кого есть глаза. И в тот момент, ничего, кроме этой сцены, не существует. Истина – это танец.

Я не против языка. Языки – это святое, и каждый язык – своя пара очков, которые позволяют увидеть мир чуть иначе. Это хорошо, что языков так много. Но все переводы неточны, сложно думать на языке другого человека. И язык может быть изощренным средством для распространения лжи. Танец перевода не требует. Танцуя, ты не можешь лгать.

Людмила! Подтяни зад. Что ты, по-твоему, делаешь? Справляешь большую нужду? Лебеди такого на сцене себе не позволяют. Ягодицы нужно сжимать так сильно, что между ними и копейку не вставить, и не распускать, что бы ни случилось. Понятно?

Когда-то я была такой же, как она. Теперь смотрю на себя в старое, потрескавшееся зеркало. До сих пор неплохо выгляжу. Я – старая, рыжеволосая еврейка. Здесь нас не очень и любят. Всякий раз, путешествуя, мне приходилось заполнять какие-то глупые бланки.

Да, это опять я, рыжеволосая еврейка-левша, отца которой расстреляли. Это нормально. Я не хочу забывать.

Моя лучшая учительница, Ваганова, не баловала нас комплиментами. Высшей похвалой у нее было: «Что ж, это не так плохо». Но находила со мной общей язык, как ни с кем. Она называла меня Рыжей вороной, потому что, отвлекаясь, я танцевала, как ворона на кукурузном поле. У меня всегда были проблемы со вниманием. Я терялась в своих мыслях. Я терялась в танце.