Жемчуг королевской судьбы. Кубок скифской царицы

Посмотрев на реакцию Мигунова, Эдик понял, что тот не хитрит, не мудрит, а предельно честен. Эта тряпка действительно не стоит ни гроша.

– Решил. Забирай на продажу, дядь Миш, – согласился он. – Если вернешь мне мои деньги, то остальное оставь себе. За труды, так сказать.

– Думаешь, я нищий? – хитро усмехнулся Мигунов. – Хочешь совет, сынок? Поменьше думай. И бросай курить.

– А можно?

– Открой окно.

Эдик шумно отхлебнул из крохотной фарфоровой чашечки, после чего потянулся к кухонной полке над столом и снял оттуда тяжелую пепельницу из черного мрамора.

– Не в обиду, дядь Миш, но ты же друг семьи и кроме тебя у меня никого нет, если помнишь, – улыбнулся он. – Ты тоже на этом свете совсем один. Подставы не люблю, будь они хоть как оправданны. Вернуть свое считаю нужным, а то, что сверху, будет тебе от меня подарком. Потому можешь ставить любую цену.

– Прям любую? – взглянул Мигунов на Эдика поверх очков.

– Сам же говоришь, что за нормальные деньги эту тряпку не купят.

Мигунов смотрел на то, как Эдик зажимает губами сигарету, подносит к ней зажигалку, прикуривает и блаженно откидывает голову назад. Перед ним сидел делец, который приехал заключить сделку, а ведь когда-то он не сумел бы отличить керамику от фарфора.

Эдик заметил его взгляд и вопросительно приподнял бровь.

– О чем думаешь? – спросил он. – Не молчи, я ж переживаю.

– Ну, если ты насчет денег не передумал, то спасибо, Эдик. Они лишними не бывают, а с учетом того, что я постоянно оставляю заоблачные суммы в клиниках, то…

– Значит, все.

– Не нуждаюсь, – отрезал Мигунов. – Свое оставь себе, а я еще на настолько немощен.

– Не обижайся, – примирительно сказал Эдик. – Я от чистого сердца. И не стесняйся, если что, а то все держишь в себе, будто бы мы чужие люди. А знаешь что? Расскажи-ка, дядь Миш, как ты жил все это время, – перебил его Эдик. – Ты когда у врача-то в последний раз был? Кажется, на прошлой неделе? И что говорят?

Вернувшись домой, Денис и Катя сразу же разбрелись по разным углам.

Желание повозиться у плиты возникло на обратном пути, когда они, пройдясь по Арбату, спустились в метро и поехали домой. Тогда-то Катя и ощутила острое желание заняться чем-то дельным.