72 часа

– Не знаете? Я думаю, души умерших птиц превращаются в надежды…

…я так и называю этот вагон – «вагоном надежды».

Я сидел и смотрел на него, прямо на него: прямо в глаза и на лицо, и на руки.

– Я открыл окно в конце вагона, – продолжал он, – и понемножку раздвигаю прутья клеток, пока никто не видит. Птицы не сразу, конечно, но постепенно находят выход на волю – одна за другой. Я, конечно, скорее всего, лишусь работы по приезду, но стоит ли того, как думаете?

Я молчал и смотрел.

– Надеюсь, все будет хорошо, – добавил он в пол, а потом поднял глаза, – билет найдите, пожалуйста, до прибытия.

А то мне будет взбучка, что пропустил… Выгонят точно.

– Постараюсь, – безнадежно заверил я.

– Постарайтесь… Я буду на Вас надеяться.

Вторые 10 часов. Черепаха

Я с трудом доковылял до своего купе. За окнами совсем стемнело, в корридоре горел приглушенный свет. И без того пустая атмосфера безлюдного поезда с приходом ночи превратилась в кладбищенскую. Поезд несся в темноту, освещая свой бег блеклыми фонарями – лишь несколько метров перед собой, а что было дальше – никто не видел и только «Вагон надежды» выкладывал пути перед колесами состава.

История началась стремительно, без раскачки. Я даже не успел еще осмотреться, а уже чувствовал страх, боль и неуверенность. События вокруг меня были странными, мистическими, неудобными. Я даже не могу определить, где мир бытовой, а где потусторонний. Меня окружал миф.

Я подошел к своей двери и косо улыбнулся, заметив на ней приклеенную бумажку, на которой было нацарапано: «Завтра будет еще лучше!»

На соседней полке уже спала, отвернувшись, моя попутчица.

Я тихонько зашел в купе, стащил с себя плащ, повесил его на плечики и достал из кармана список. Положив бумагу на столик, я вновь принялся ее разглядывать, будто выискивал секреты в этих строках, которые сам же и написал. Света я не включал и потому надписи было видно, только когда проносящиеся мимо фонари озаряли столик, мои руки, список и полыхающие рыжие волосы моей соседки.

Я перевел глаза на нее. Она лежала на боку, завернувшись в качающееся от дыхания одеяло, которое обнимало ее тонкие плечи, впалую талию и точеные бедра. Вся спина была испещрена деталями и нюансами. Шея выскальзывала из-под тканей и терялась в волнистых локонах огня. Я видел скольжение щеки, уголок ресниц и хрупкие пальчики, ухватившие одеяло за холку. С обратной стороны этого изящества покоилась щиколотка на стройном перешейке голени.