Последний классик. Том второй

У рек, с водой зеркально чистой,

Где он, весь день бродить готов,

Отдавшись самым светлым мыслям

И ярким думам, что опять

В стихи готовы превратиться,

Жизнь, превращая в благодать.

20

Вошло у Бунина, в привычку

В дни лета у родных бывать.

Жилось поэту здесь отлично,

Но не привык он отдыхать.

Восточной темой увлекаясь

Писал стихи, читал Коран,

Познать сознанием стараясь,

Религию восточных стран.

И странно: истины их тоже,

Добром и мудростью своей

Во всём, на Библию похожи,

А в чём-то, может и мудрей.

В те дни переводил, он, так же,

И драму Байрона – «Манфред»,

Врываясь в мир страстей отважно,

В мгновеньях, чьих свободы нет.

Сочувствовал Манфреду Бунин,

И он любовь не оживил,

В прошедших, давних днях угрюмых,

В мгновеньях чьих, страдая жил.

21

Так жизнь в Огневке протекала.

И вдруг, на почте, из газет

О смерти Чехова узнал, он,

И для него померк, весь свет.

По сердцу лезвием, как будто,

Вдруг полоснули те слова:

«Скончался Чехов…» Стало жутко

И закружилась голова.

Поэту не хотелось верить.

Но не могли газеты врать,

Что, на курорте Баденвейлер,

Ушёл из жизни друг и брат.

Брат по перу и по таланту,

Наставник мудрый, мысли чьи,

Так удивительно богаты.

Не зря он Бунина учил

Быть справедливым, чутким смелым —

Таким, каким и сам он был.

В иные, новые пределы

Уйдя, людей он не забыл.

22

Сдержаться Бунин попытался

От слёз, но не хватило сил.

Сев на коня, он вдаль помчался

И по полям родным кружил.

Стекали слёзы с глаз ручьями,

В сознанье наплывал туман.

Душа, как будто бы, кричала:

«Нет смерти! Это всё обман!»

А мир молчал, воспринимая

Живое горя явью дня.

И сам себя, не понимая,

Вновь Бунин торопил коня.

Конь запыхавшийся, не верил,

Что вне рассудка был седок.

Вернуться надо бы, в деревню,

А Бунин слёз сдержать не мог.

Коню как будто передалась

И боль поэта, и тоска.

И в нём отчаянье рождалось,

Сливаясь с горем седока.

23

Для сердца чуткого поэта

И для души, и для ума,

Была страшна потеря эта.

Явленьем горестного дня.

Хотя подсказывала зримо

Болезнь летальный свой, исход.

Но Чехов, многими любимый,

Покинуть, просто всех не мог.

Казалось, гений был обязан,

Во имя всех жизнь продолжать.

Но время, жизненные связи,

Спешит внезапно разорвать.

Причин для этого немало —

Лишенья в детстве, тяжкий труд.