Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое

Что бегство из Санкт-Ленинграда (а не из Петербурга) никогда ни до добра, ни до Первопрестольной не доведут; так что Цыбин не предугадает, что его ждёт в другой моей истории (романе Как вернувшийся Да'нте).

Зато (что далеко ходить) – попутчики Натальи и Цыбина прекрасно обрамляли собой их сумасбродную эскападу:

– У тебя и у любой твоей бабы понимания жизней очень разнятся, это закон природы, – повторил не вполне похмелённый сосед.

Тотчас рядом сгустилось нечто. Более того (даже так) – нечто позволило себе быть почти озвученным.

– Вспомни ещё о декабристках – они наглядны и возвышенны (хотя и статистически ничтожны); к чему нам будущие (причём – пошлые) телепередачи, если можно (отчаявшись в будущем) говорить о прекрасном прошлом? – заявил(а) этот (эта) нечто (ну не похмельный же спутник-попутчик); Цыбин – всё слышал и наблюдал, и восхищался искусством беса.

Бес – невидим, но – слышим; всегда – невидимо, но – ничтожное «здесь и сейчас» мнится сущим.

Иногда Цибин – видел невидимое и слышал неслыханное. Он (человек внимательный) – не был уверен в своём психическом здоровье, но – в состоянии души был не уверен ещё больше.

Всё это – ничему в нём самом не мешало. Дело было в гармонии.

– Это? – ничуть не перебив этого (чужого ему – надеялся он) «нечто», сказал он «своей» (приспособленной им для себя) Наташке; он – ничуть не удивлённый пластилиновостью времен и культур.

Если в мире, где возможна так называемых «материализация чувственных образов» (известная цитата из фильма) – места, времени, пространства, то и тела человеческие есть пластилин; сам он понимал всю бредовость данной сверхчеловековой позиции (хотя бы потому, что тела – крайне хрупки, и сил у сверхчеловека – весьма немного).

– Это самогон, – сказал он (давеча, на вокзале – отведавший тамошней водки, чувствовал тягу перебить её поддельность)

– Что?! – изумилась Наталья.

Её изумление было вызвано негаданной гармонией: окружения, настроения и названия напитка. Не забудем наперед, что подобные изумления случаются с людьми сплошь и рядом: искусственные люди полу-Содома (современного мира постмодерна) ещё способны любоваться натурой; но – примет ли натура обратно?

Да и сами гомункулы культуры – не захотят: в натуральном «хозяйстве» тела – придётся бороться за всё настоящее (живое) против всего мёртвого.