Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое

Этот эпизод весьма показателен для нравов, господствовавших при дворе Ирода. Широкое празднование дня рождения правителя; обильные возлияния; дочь Иродиады Саломея пляшет перед царем; расчувствовавшийся Ирод готов исполнить любой ее каприз – и Саломея просит голову Иоанна Предтечи. Правитель и рад бы не исполнить обещание (он относился к Иоанну с уважением), да перед гостями неудобно…»

Это история пред-Воскрешения.

Аналогии с ней нам понадобятся. У пророка можно (посредством женского тщеславия) – снять голову с плеч, но – нельзя «кастрировать сверху» (Я спросил его, почему он считает всех белых сумасшедшими.

Карл Густав Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления».)

Что до человека, давшего «Е. в. гению» своё определение «Ирод» – ему предстоит стать заглавным героем предстоящей нам теодицеи; потому – сразу же на него внимательно посмотрим: роста он оказался среднего, и лицо его виделось подвижным как ртуть, то есть – было почти неуловимо: речь не о легковесности, но – о мистической напряженности чувств.

И о неподъемности рассудка речь – хотя и живого, но в чем-то уже и металлического.

Понимайте! Речь сейчас идёт о лёгкости его души (всегда готовой расстаться с рассудком) – о готовности на подъём (но – не самому к подъёму): когда-то подобная лёгкость отличала иных основательных путников (и в чем-то путаников) мысли – речь сейчас (и всегда) идет о человеке, и идет она на собственных ногах, поскольку дорога в тысячу ли начинается с первого шага.

– Не обращайте, впрочем, на него никакого внимания, ибо – он благополучен и уверенно бездарен, – продолжил человек (которому ещё только предстоит стать героем этой истории). – А коли обратите, тоже можете называть его Иродом Антипой, ведь он куратор нашего клуба (какой-никакой начальник).

После этих своих не слишком куртуазных определений новый герой почему-то бросил быстрый и ироничный взгляд не на объект описания, а на гневливого Емпитафия; но (при всей мимолетности взгляда) – буйный и пьяненький поэт сразу же успокоился.

Более того, Емпитафий, который – (после душевных потрясений последних минут) даже несколько отрезвился, ответил говорившему (про «Е.в. гения») «герою» улыбкой понимания и согласия, впрочем, несколько вымученной.

– Прости, Цыбин, ты редкий у нас гость.